PO POLSKU - IN ENGLISH
| СОДЕРЖАНИЕ |
| О ПРОЕКТЕ |
| ПОЭЗИЯ |
| ПРОЗА |
| ДРАМАТУРГИЯ |
|
ПУБЛИЦИСТИКА И КРИТИКА |
| МУЗЫКА |
| ЖИВОПИСЬ И ГРАФИКА |
| ФОТО, ВИДЕО |
| ПЕРСОНАЛИИ |
| ГОСТЕВАЯ КНИГА |
| ССЫЛКИ |
| ПОЧТА |
РАССКАЗЫ И СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ
НА УЛЬТРАМАРИНОВОМ ФОНЕ | ШМЕЛЬ | ЧТО Я ЗНАЮ О ЛЮБВИ | ЗАЩИТА МАТЕРИ И РЕБЕНКА | КАТАСТРОФА | ВОСЛЕД... | КОМПРОМАТ | КРУГОВОРОТ | ТОСКУЯ И ЛЮБЯ... | РЕПОРТАЖ С МЕСТА | КРУГ В ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕ (ПОЭМА) | ДЕМОНСТРАЦИЯ | КТО ТАМ ПЛАЧЕТ В УГОЛКЕ
Огромная пасть заглотила его ноги, он дико заорал, захрипел от боли и сознался, что было дело - бил он ее иногда... иногда только, когда напивался до чертиков и Валька в этот момент на глаза попадалась. Его снова обступили синие рожи. "Пидары", - мелькнуло в голове, и сейчас же звон комаров в ушах сменился криком свиней на бойне. "Господи! Прости мою душу грешную!"
- Поздно о душе вспомнил, гнида! - откуда ни возьмись, появился Санька-дружок, давно покойник, но тоже синий, как падла.
Бабу свою он у него отбил, не по-честному, не по-людски отбил, а по дури своей пьяной. Санька к нему в деревню с невестой в гости приехал. Та непьющая была, непривычная к самогонке, выехала после первой же стопки. Ей скоро мамка постель постелила в его комнате, а ему сказала на сеновале заночевать. Санька тоже наклюкался, уснул, где сидел. А он ее ночью того-сего, а она и не проснулась, вскрикнула только, но не проснулась.
Самогон у матери был - смерть коровам! Сколько целок ломал - с рук сошло, а тут оконфузился не на шутку - уснул рядом. Утром мамка крик подняла, в слезы ударилась. И кровь на постели, и Санька с ножиком по избе за ним носится, и Валентина истуканкой сделалась. Брательники Саньку утихомирили, то есть связали, в уазик закинули и домой увезли. А Валентина осталась. Боялись ее отпустить. Вдруг заявит. А на нем висел уже условный срок за хулиганство.
Так истуканкой и осталась до самых родов. Расписался он с ней, куда деваться-то было? Истуканкой бессловесной с ним и жила. С пацаненком их щебечет, хохочет, но стоит ему порог переступить - истуканка истуканкой! Как тут не врезать?!
Да ему и не надо было! Он с ней и не спал почти. У него бабы были - не чета ей, бабы-то его любили!
Санька женился потом, и все путем, а вот, пидар, пристроился к синерожим. Кто старое помянет, тому глаз вон! Из-за кого сыр-бор весь?! Из-за Вальки-истуканки да Саньки-недоумка!
В глаз вцепилась, спикировав откуда-то, летучая мышь. Из-за мыши выползло солнце и скатилось ему на ноги, и заполыхали портки, и заорал он снова благим матом, и открыл глаза.
Возле кровати его, держа наготове судно, стояла Валентина. Она всегда тащила горшок, если он орал во сне. Здоровой, не пораженной параличом рукой он потянул за подол сорочки, баба, охнув от неожиданности, плюхнулась на кровать.
- С ума сдурел, чо ли?
Смущенный собственным импульсом, он и удерживать ее не стал, когда она вскочила с кровати.
- Чо ты с горшком бегаешь?!! Мне твоя забота поперек горла уже, поняла, дура?!! Чо тебе не спится, идиотка?!! Переверни на другой бок лучше!
Валентина молча помогла ему и ушла на свою кровать. А он долго еще не мог задремать и разглядывал ковер на стене, изученный досконально за пять неподвижных лет. На ультрамариновом фоне коричневый витязь сражался с оранжевым тигром, и две изумрудные пальмы стояли справа и слева.
Все-таки этот шмель - настоящий козел! Размеров - невиданных для средней полосы. Жужжит так, что пауки, поделившие между собой углы под потолком, вздрагивают при его приближении. Я не боюсь летающих насекомых, а одна моя знакомая поднимет сейчас оглушительный визг, перебирая ногами и прижимая кулачки к острому подбородку.
Настоящий козел! Метался от стекла к стеклу, бился о стены, нашел-таки прямоугольник открытого окна, вылетел наружу, но пулей вернулся обратно, чтобы жужжать, пугая пауков.
Я давно уже не жилец на этом свете, и даже не наблюдатель. Созерцаю, делая ноль выводов из увиденного. Слушаю, не классифицируя звуки. Когда ко мне заявляется одна моя знакомая, любопытные пауки живо снижаются на своих сопливых паутинах. Моя знакомая много говорит и активно жестикулирует, пьет кофе, роняя одну за другой чашки из фамильного сервиза, курит, запуская в пауков дрожащие кольца. Я знаю, что она присутствует, что желает... Желает сделать свое присутствие ощутимым и чувствительным для меня, но, по большому счету, реагируют пауки только лишь, лишь только пауки с интересом разглядывают ее, раскачиваясь на своих сопливых паутинах. Я же констатирую изменения окружающей среды, вызванные ее визитами, и даже на воздаю небесам за то, что изменения происходят не часто. Постоянство ли или изменчивость - ничто не способно нарушить мое всегда ровное дыхание. Приходи моя знакомая чаще - быстрее бы прекратили свое существование чашки из прабабушкиного сервиза, превратившись все до одной в кобальтовые осколки, заметаемые моей домработницей в угол. Моей домработнице кажется, что я не люблю ничего выбрасывать, на самом деле я никогда не делал каких-либо распоряжений по поводу и без повода. По утрам желеподобный зад моей домработницы попадает в поле моего созерцания, а лицо она прячет, да мне и самому лень переводить взгляд с одного объекта на другой. По большому счету, оба из объектов одинаково мне безразличны.
Некогда я жил. Или не жил никогда. Два тезиса (Кант поставил бы между ними знак равенства, Гегель - знак приблизительного равенства). Имена не имеют никакого значения, потому что философ отличается от прочих не тем, что способен производить умные мысли, а тем, что ему не лень придавать мыслям фиксируемую форму. Кант и Гегель одинаково мне неинтересны, потому что ни первого, ни второго я не читал. Слышал когда-то что-то о сути их на какой-то из лекций в каком-то из незаконченных мной учебных заведений. Этого было достаточно, чтобы мой интерес к ним угас, не успев даже задымиться.
Шмель - настоящий козел! Снова нашел выход, но пулей вернулся обратно. Пауки откровенно нервничают, сворачивая свои паутины. По их поведению можно судить о наличии у паукообразных слуха и развитой нервной системы.
Некогда я жил. Мог бы предаваться воспоминаниям теперь, но... Предаваться - это возвратная форма глагола "предавать". Предаваться - это предавать самого себя, по большому счету. Слово "предавать" - результат выпадения гласной "е" из приставки. Передавать. Передача - чрезмерно активное действие для меня, требующее совершения целого комплекса телодвижений. Двигаться ли или не двигаться - оба понятия лишены какого-либо смысла, мне лень производить с ними даже классические логические операции.
По замечанию, что размеры шмеля являются небывалыми для средней полосы, некто заинтересованный мог бы вычислить мои географические координаты, однако я неинтересен даже собственной домработнице, смахивающей время от времени пыль со стола на пол, возвращающей пыль на прежнее место при помощи метлы. Одна моя знакомая делает вид, что якобы ей моя персона небезразлична, но я не утруждаю себя размышлениями по поводу и без повода.
Я делаю ноль выводов из своего созерцания. Это вовсе не значит, что я не делаю выводов вообще. Делаю, в ту же минуту умножая на ноль сумму выводов или каждый из них по очереди. Обнуление умозаключений - последняя забава, которой я предаюсь систематически, не извлекая из нее никакого удовольствия. Доволен ли или недоволен - оба состояния не способны внести и сколько-нибудь уловимую аритмию в биение моего сердца.
Когда-то давно расчеты и вычисления являлись моей ахиллесовой пятой. Пока я жил, я не сталкивался с необходимостью размышлять о чем-бы то ни было, выводы были дадены, и начертаны, и выделены жирным шрифтом. Считалось, что я функционирую вполне исправно: достаточно грамотно объединяю движения и жесты в акты и поступки, безошибочно составляю из звуков слоги, из слогов - слова и целые фразы. Я и сегодня способен вполне выполнять доведенные до автоматизма функции, однако мне лень вызывать колебания воздуха. Я их вызываю время от времени, естественно, существуют естественные потребности, минимум которых я вынужден удовлетворять, и тем не менее полагаю, что правильнее всего поставить знак равенства между жизнью и смертью. Перечеркнем мы этот знак или нет - ничего не изменится в искривляющемся пространстве. Я кантианец? Не все ли равно, кто - Кант или я - высказал первым мысль об абсолютном равенстве тезы и антитезы? Не все ли равно, если и эта мысль обнулилась в моем мозгу в ту же секунду?
С иной точки зрения, я не жил никогда, будучи элементом, закрепленным в системе номером удостоверения личности. Десятизначность номера только подчеркивала мою безликость и незначначительность. Реестры, списки, перечни, статистически сводки. Скучно и думать об этом, поэтому я откровенно зеваю, открывая дверь перед одной моей знакомой. Я не замечаю, делая ей больно. Ей все еще интересно делать вид - чувствовать, тщательно скрывая свои чувства. Напрасно она старается. Я не обращаю внимания на скрытые ли или обнаженные движения ее души. Невозможно видеть то, на что не смотришь. Мне проще считать ее глухонемой, абстрагируясь от звуков ее голоса подобно тому, как абстрагировался я от птичьего щебета и прочих раздражителей органов слуха.
Я созерцаю, делая ноль выводов относительно фиксируемых объектов. Однажды я прочитал, что желания разрушают человеческое естество, и сумел довести собственные желания до минимума. Лишь созерцанию я позволяю ныне владеть мной как состоянию, люто ненавидимому мной когда-то. Бывшее ненавистным созерцание сегодня стопроцентно нейтрально, мое погружение в него не затрагивают ни единую из струн, если таковые еще имеют место быть в моей душе. Обитает ли душа в моем теле, мне, признаться, тоже абсолютно до лампочки. Отдавшись созерцанию, я перестал относить себя к одушевленным предметам. Если вдруг созерцание станет желанным, закрою глаза навсегда, как некогда закрыл рот, поймав себя на блаженстве от звуков собственного голоса.
Одна моя знакомая закуривает сотую сигарету. Зажигалка подрагивает, в уголке глаза поблескивает слеза, мозг принимает сигналы происходящих изменений, память выплевывает не стертые из банка данных названия: "глаз", "слеза", "губная помада", "струйка дыма". Докурив сигарету и ткнув ее в пепельницу небрежно, так, что сигарета продолжает свое зловонное тление, которое могло бы раздражать меня, давным-давно избавившегося от этой и прочих вредных ли или полезных привычек, но только созерцанию я позволял владеть мной, докурив сигарету, одна моя знакомая приближается ко мне и опускается возле моего кресла на колени.
Страсть ее, живая страсть молодого животного, облагороженная романтическими стереотипами, которыми напичкана всякая женская голова, страсть эта совершенно мне по барабану. Я только фиксирую прикосновения в области живота и ниже, не меняя ни позу, ни избранный для созерцания объект. Как физиологическое существо я, естественно, то, что надо, рефлексы мои - в полном порядке, однако и сексуальное наслаждение обнуляется в моем сознании немедленно, почти одновременно с удовлетворением телесной органики. И даже когда молния на ширинке неожиданно стопорится, и даже когда прохладная ладошка, преодолев возникшие препоны, достигает искомое, и даже когда семенная жидкость оживает, я не меняю ни позу, ни избранный для созерцания объект. Избранный - это явно неточный эпитет. Не избранный, а попавший в поле моего созерцания.
Притаившийся в момент прихода моей знакомой шмель возобновляет свое черно-желтое полосатое жужжание. Моя знакомая, выпустив меня изо рта, поднимает оглушительный визг, быстро достигающий фальцета. Напуганный шмель удваивает свое черно-желтое жужжание. Истерический дуэт привлекает-таки чье-то внимание, и на дверь в комнату, которую моя знакомая заперла с этой стороны, с той стороны сыпятся с деревянным грохотом чьи-то кулаки. Я не меняю ни позу, ни избранный для созерцания объект. Я умножаю, умножаю, умножаю, включив ноль на максимальную его мощность...
Шмель - настоящий козел! Все: и незавершенный сексуальный акт, и грохот выбитой ногами двери под аккомпонемент визга вкупе с жужжанием, - было успешно умножено на ноль, но мимолетная мысль, создавшая образ падающей двери и меня с растегнутой ширинкой напротив, присовокупилась к прочим раздражителям, и вызвала невольную, давно не терзавшую меня эмоцию стыда. Желание кончить, прекратить все одним махом, неожиданно застряло под волосами, и неумноживший это желание нолик заметался внутри черепной коробки подобно шмелю, подобно шмелю, подобно шмелю, подобно...Ноль, мощность которого оказалась не беспредельной, лопнул, и система созерцания сломалась. Я вскочил внезапно для себя. Я вскочил внезапно для всех. Одна моя знакомая наконец-то онемела от неожиданности, остолбенела с открытым ртом, в гортани ее, всхлипнув, притаился изумленный визг. Шмель вылетел вмиг, словно и не путал никогда открытое пространство с застекленным, и просто забавлялся садистски, кайфуя от вздрагиваний пугающихся пауков и кайф от визга одной моей знакомой предвкушая.
- Прекратите! - заорал я и удивился слабости собственного голоса. Не крик, а полушепот вырвался из моего горла, но и пустяка этого было довольно, чтобы процесс разложения плоти, приостановленный некогда, возобновился и ускорился необычайно в стремлении наверстать упущенное. Я не мог не почувствовать, как набрякают и морщатся веки над мутнеющими зрачками, как глубокие борозды кромсают лоб, щеки вваливаются, вянут и утончаются губы. Сплюнув на пол два раскрошившихся зуба, я спрятал в штаны сморщенного посиневшего червяка, и пальцы мои безотчетно потянулись к пачке сигарет.
Я курил, глубоко сожалея о тщетности затраченных усилий, а одна моя знакомая молчала и без слез, остекленевшими, ничего не выражающими глазами разглядывала дырочку от табачной искры на моей рубашке.
Кажется, великое созерцание пришлось одной моей знакомой по вкусу.
1. ТЫ
Увидела тебя - не обомлела. Заговорил ты - не впечатлилась. Пригласил в кафе - согласилась, подумав:"Да ладно! Раскручу его на джин с тоником разок." Пью редко - хмелею быстро, а захмелею - находка для шпиона. Куда несло меня по волнам моей памяти в тот вечер, сегодня уже и не воспроизвести. Но приплыли... На необитаемый остров...
Увидела тебя - не обомлела. Заговорил ты - не впечатлилась. Поцеловались... и... проснулась после столетнего сна в хрустальном гробу. Ты - Принц?! А с первого взгляда ни за что бы не подумала!
2. ТВОЯ СЕСТРА
Почему я говорю с твоей сестрой и не бросаю трубку, если тебя нет дома? Она мне никто почти что, но это "почти" - Вселенная. Она помнит тебя младенцем. Она провожала тебя в музыкальную школу, встречала из армии. Нас объединяет одно: мы обе любим тебя.
Дай нам всем Бог, чтобы в эту любовь никогда не вмешалась ревность.
3. ТЫ И ПРОЧИЕ
Почему до встречи с тобой мне нравились взгляды мужчин на улице, а теперь раздражают? Почему до встречи с тобой ухаживания и комплименты льстили, а теперь оскорбляют?
Просто незаметно для себя самой я стала смотреть на них твоими глазами.
И только местному дурачку Йоське прощается, что всякий раз, проезжая мимо меня на велосипеде, он кричит мне: "Йофи!"* Чувствую, что нет в его детском восторге кобелиной стратегии и тактики.
_____________________
* Красота (иврит)
- Ну, сыночек! Сэ, о-о - со-о-о, сэ, а-а - са-а-а. Да прекрати ты вертеться, как червь, сядь спокойно! Не смотри на потолок, там ты ничего не прочитаешь! Это какая буква? Подожди, я поговорю по телефону. Алло! Да. Это я. Привет! Рада... Да... Не дергай провод!!! Отойди от телефона, я сказала!!! Это я не тебе... Слушай, позвони позже. Отойди от телефона!!! Позвони позже, пожалуйста. Позвонишь? Сыночек! Почему ты так плохо себя ведешь? Ни разу не дал по телефону поговорить нормально. Почему? Подожди, я открою дверь... Кто там? Полиция?! Какая полиция? Советская полиция? Что за чертовщина?! Заходите. Обыск? Какой обыск? Я обвиняюсь? В чем я обвиняюсь? Ну, хорошо, - обыскивайте. Ой! Подождите! А ордер у вас есть? То есть? Ордера упразднили? А прокурора? С прокурором вы предпочитаете не встречаться? То есть? Ой, да обыскивайте, что хотите, только ребенка мне не напугайте. Ну, сыночек! Нэ, а-а - на-а-а, нэ, ы-ы - ны-ы-ы. Подожди, малыш, я дяденек провожу. Изъяли, говорите? Что вы изъяли? Ну, хорошо, носите на здоровье. Все, сыночек, почитали - пора спать. Отправляйся чистить зубы. Я сказала, отправляйся чистить зубы. Нет. Нет, я сказала. Ты уже не будешь играть моделькой, потому что поздно. "Спокойной ночи, малыши" ты посмотришь завтра. Послушай, если ты сейчас же не пойдешь в ванную, ты получишь такого ремня, что не обрадуешься. Ну, хорошо. Мы почитаем Карлсона перед сном, но ты сейчас пойдешь чистить зубы! И не торгуйся со мной! Ты почистил зубы? Дыхни! Нет, ты не чистил зубы. Отправляйся сейчас же в ванную. Сыночек! Сколько ты будешь чистить зубы? Почему у тебя трусы в зубной пасте? Снимай! Трусы снимай!!! Да не смотрю я на тебя - нужен ты мне больно. Ложись. Руки на одеяло. Сейчас найду, где мы остановились. Мы здесь уже читали? Разве? Значит, почитаем еще раз, а дальше - завтра. Подожди, я поговорю по телефону. Алло! Да? Вы не туда попали. Нет, я не мать. Нет, Вы не мой сын. Нет, это не Ваш номер. Сыночек! Поцелуй мамочку перед сном. Подожди, я открою дверь. Кто там? Полиция? Какая полиция? Полиция Соединенного королевства? У меня уже была сегодня полиция. Нет, я не мать. Нет, вы не полиция. Спокойной ночи! Поцелуйте мамочку перед сном! Алло? Да? Привет. Почему не хочу? Я хочу. Неделю уже не виделись? Разве? Ну, приходи завтра. Сыночек будет дома. О костюме своем можешь не плакать - и клей, и пластилин я выбросила. Кнопки не выбросила. Не покупаю я ему кнопки! Он их из садика приносит. У него детская клептомания. Клеп-то-ма-ни-я. Да, с возрастом пройдет. Не будет он рецидивистом. Тебе вообще нечего беспокоиться о моем ребенке. Подожди, я открою дверь. Кто там? Полиция? Какая полиция? Полиция СХРЮ? Чудовищная аббревиатура. Приходите завтра. Меня уже обыскали сегодня. Завтра не сможете? Ну, хорошо. Обыскивайте. Только ребенка не будите. Сыночек! Ты почему не спишь? Боишься? Кого боишься? Никого не бойся, когда я с тобой. Спи спокойно, сыночек. Никого не бойся. Алло? Не бросай трубку. Я сейчас. Спи, мой мальчик, спи, мой чиж! Я куплю тебе Париж. Алло! Не бросай трубку! Я дяденек провожу.
Алло?
За окнами светало. Когда часы переводят на летнее время, в полночь всегда рассвет.
Даник вышел из дому, оглядел пустой двор и с тоской покосился на огромную лужу возле подъезда. Вчера его выпороли, потому что пришел мокрый до самых трусов, сегодня он к этой луже даже близко подходить не хочет. Он ее даже ненавидит, эту лужу.
Даник поковырял носком сапога рыхлый снег, в образовавшуюся ямку насочилась вода. Даник углубил ямку, потом расширил, придал ей квадратную форму, потом прямоугольную. Подумал о канале и стал целенаправленно удлинять прямоугольную щель, врезаясь сапогами в снег. Работа была нелегкой, непрочные стены канала нужно было часто подправлять, подравнивать. Медленно сокращалось расстояние до лужи, на которую Даник и не смотрел вовсе, рыл канал и все. И лужа оказалась неожиданно близко. Подняв глаза, Даник замер вдруг, кинулся к луже, присел на корточки у самого ее края. По луже плавал корабль. Настоящий. С матросами. Матросы ходили и стояли, тянули веревочки и перетаскивали палочки. Корабль с живыми матросами, корабль не больше спичечного коробка с живыми матросами на борту плавал себе по луже возле дома, и никого не было во дворе.
Очарованный, Даник шагнул было вперед, но вспомнил, что нельзя мочить ноги.
- Эй, матросы! Плывите сюда, матросы! - хрипло зашептал Даник и похлопал варежкой по воде. Матросы не услышали Даника. Они занимались своими крошечными делами, с самым серьезным видом смотрели вдаль, словно не по луже плавали, а по Тихому океану.
- Эй, матросы! Плывите сюда, матросы! - крикнул Даник громко, чтобы они услышали. Но никто из матросов даже не повернул головы. - Надо бабушку позвать, или маму, или за Никитой сбегать, а то не поверят, опять будут говорить, что я вру.
- Подождите, матросы, не уплывайте. Я сейчас приду! Я быстро!
С разбегу поднявшись по лестнице, Даник забарабанил руками и ногами в дверь.
- Ты что долбишься?! Очумел что-ли? Всю дверь испинал! Охламон!
- Мама! Там корабль! Настоящий! С матросами!
- Замечательно. Ты сухой?
- Сухой. Ну, мамочка, ну пойдем. Ты матросов посмотришь, мы их домой возьмем.
- Даник! Или ты идешь сейчас же на улицу, или раздеваешься - решай.
- Иду на улицу. Ну, мамочка! Ну, правда-правда.
- Иди-иди. У меня молоко сбежит. Из двора никуда не уходи.
Мать закрыла дверь. Даник вышел на улицу. Корабля, естественно, не было. Только яичная скорлупка, вылетевшая из чьей-то форточки, неуклюже бултыхалась на месте корабля.
Даник зашел в лужу и пнул в сердцах по скорлупке, и набрал полные сапоги воды.
Потом он сидел дома, наказанный, не гулял целых два дня. А когда его выпустили, он к луже не подходил, злился на лужу и на матросов, а может быть, ждал, когда во дворе никого не будет.
Даник вышел из дому, оглядел пустой двор и направился к огромной луже возле подъезда. По луже плавал корабль. Палуба была пуста, флаг спущен, только матросская шапка болталась на флагштоке. Даник огляделся в поисках палки, чтобы подгрести воду, чтобы подогнать корабль к берегу. Палка нашлась, но то ли она оказалась неподходящей, то ли Даник грести не умел, но корабль не приблизился ни на дюйм. Корабль словно привязан был - плавал, но не плыл. Он не плыл никуда, и движение его было бесконечным.
- Эй, матросы! - крикнул Даник. Он очень громко крикнул. На всю улицу. Обошел лужу несколько раз. Побрызгал палкой по воде. Рассердившись вдруг, прицелился и швырнул палку в воду, и обрызгался с ног до головы. Ударной волной корабль чуть было не перевернуло, отбросило в сторону. Грязная вода залила палубу и смыла матросскую шапку. Увлеченный зрелищем тонущей в луже шапки, Даник и не заметил сначала матросов. Матросы забегали, засуетились, стягивая на ходу тельняшки, принялись убирать воду, тянуть веревочки, перетаскивать палочки.
- Матросики мои! Любимые мои матросики! - Даник захлопал в ладоши. Потом запрыгал на двух ногах. Потом в приступе нежности поцеловал собственные пальцы. - Матросики мои! Любимые мои матросики!
Не умея справиться с неожиданным ликованием, Даник бегал вокруг лужи, приседал, вскакивал, всплескивал руками. Матросы работали, убирали воду, тянули веревочки, перетаскивали палочки. Изредка кто-нибудь из них поднимал лицо к небу или - приставив ко лбу ладонь - всматривался вдаль, но никто даже не повернул головы в сторону Даника. Сердились ли они, боялись ли, или просто не думали о мальчике - ничего нельзя было понять по крошечным неразличимым лицам. Но было ясно, что они не любили Даника, не любили и не разделяли его радость.
- Матросы! Вы чо, а-а-а? Оглохли чо ли? - от обиды Даник заговорил с приблатненными интонациями, которым научился у одного большого мальчишки и за которые мать хлестала по губам. - Вы чо, а-а-а?
Но матросы не обращали внимания. Крошечные матросы презирали великана Даника, который мог просто наступить на их корабль, и все - мокрое место, как от таракана. Они и дома, в тарелке воды, будут презирать Даника, только лишь презирать и никогда его не полюбят.
Плача, Даник поднял тяжелую голову сломанного снеговика, зашел в лужу и сбросил груз на корабль. Голова развалилась в воде, накрыв корабль серой бесформенной массой. Даник развернулся и пошел, не оглядываясь. Пошел далеко-далеко. Подальше от лужи. От дома. От матери с бабкой.
Я еще верю, что все не так ужасно, как кажется. У, старая грымза! Должен быть какой-нибудь выход. С детства учили, что кто весел, тот смеется, а я очень спешу. Фу, как мерзко стучит ее клюка! Рыбы дохнут от этого стука! Тук-так, тук-так, тук-так. А под мостом рыба водилась когда-то. Тук-так, тук-так. Сколько ей лет, интересно? Судя по походке - зажилась, чужого пару сотен хапнула, не меньше.
- Послушайте, бабушка!
Еще и глухая на оба уха.
- Бабушка!!! Будьте так добры!!! Мне очень некогда!!! Меня очень ждут!!!
Ну, гадина! Тебя-то точно, кощейку, нигде уже не ждут.
Уже слышно музыку на том берегу. Вроде продвинулись немножко. Или мерещится? С ума сойти, как мне осточертела эта сгорбленная спина перед носом! Должен быть выход... Должен быть выход... Нет, по перилам не пролезть - шатаются, гнилые насквозь - только рыбам на съеденье, да и те давно вывелись. Какого черта меня потащило на этот мост?! Лодку мастерить - и то быстрей бы вышло. Поспешила...
- Бабушка!!! Молодым везде у нас дорога!!! Бабушка-а-а!!!
Я сейчас взвою, честное слово. Ну, гадина! Дрожь пробирает от шарканья ее башмаков. Дореволюционные башмачки, крепкие. По башке бы ей этими башмаками! Ну, прости... господи. Никто ничего, если я столкну ее к этой маме. За такую не посадят... Должен быть выход!
Платье праздничное марать не хочется, а настроение все равно уже безнадежно испорчено.
Какого черта! Скольких беспрепятственно обогнала, а они сейчас - вброд, вплавь, на лодках. Дура я, дура! Насмешила...
Еще не вечер. Еще успею, поди. Ну, не первая, не вторая... Не помирать же на этом мосту! Ползет же старуха, тихо, но ползет, улитка безмозглая. Сколько времени до того берега? Ничего не вижу, кроме сгорбленной спины.
- Бабушка! Я очень спешу!
Поздно приходит прозрение. И ничего не могу сказать, только беззубое шамканье застывает на губах.
- Бабушка! Молодым везде у нас дорога! - кричат мне в спину, а я молчу и только пытаюсь вспомнить: "Куда я спешила? Куда шла?"
Я не люблю тебя, и ты это знаешь. Недавно ты понял, что это я знаю тоже, и стал похож на избалованного ребенка, которого хочется отшлепать и поставить в угол. Но мне нравится быть великодушной, потому что я не умею быть справедливой, я говорю:"Чем бы дитя не тешилось", - и каждому стараюсь дать по потребностям, потому что не умею быть справедливой.
Ты никогда не спрашиваешь, что я почувствовала в самый первый раз, когда встретила тебя в дешевой деревенской забегаловке. Такой же оборванец, как все, ты был небрит, пьян и груб. От тебя несло пОтом за тридевять земель, но меня тронуло твое восхищение. "Я слишком дорога для Вас", - ответила я вежливо, вспомнив, чему меня учили в школе. Я заплатила за кофе, подкрасила губы и уехала навсегда. Ты сплюнул вслед удаляющейся машине и во всеуслышанье назвал меня проституткой. Ветер вернул плевок тебе на штанину. Ты обхватил за талию свою толстощекую подругу, вовремя подскочившую под руку.
Ты, наверное, думаешь, что я узнала тебя, когда встретила в городе. Но ты заблуждаешься. Я вышла из ломбарда (где оставила пару перстней на всякий случай), села в машину и вспомнила, что мне некуда спешить. Из-за очередной грязной процессии движение перекрыли, подлые демонстранты растянулись по всей улице. Таксисты матерились и швыряли комки грязи в марширующих слева неофюреров и пританцовывающих справа неохристосиков. Я курила в машине (мне некуда было спешить), ты узнал меня и отделился от своих. Залез в машину, размазал помаду своими слюнявыми губами и получил по роже. "Господи! - взмолилась я тогда. - Ну, почему всякий урод считает своим долгом привязаться ко мне на улице и опозорить перед прохожими?!" Чудной, наверное, была картинка: какая-никакая, но дама (в мехах и с автомобилем) выпихивает из машины вонючего хипатого христосика, а тот хохочет и орет:"Дорогая! Неужели ты меня разлюбила?! Я умру от горя!" Твои гнусные соратники скандируют "Браво" и размахивают дурацкими флагами. Я чуть было не позвала полицию, но узнала твое восхищение.
Не знаю, как получилось, но на следующий день ты стоял в парадном и предъявлял мою визитную карточку. Перед тобой, как перед порядочным, открыли двери лифта, и через минуту ты трезвонил в мою дверь. Очень удивился, что я тебя не ждала. Увидев на незастеленной кровати китайский пеньюар, восхитился иероглифами и попросил меня переодеться. Я ответила, что не ношу днем ночные рубашки и вообще очень спешу. Ты увязался за мной, и мне было неловко перед лифтером, заговорщицки мне подмигивающим, и пришлось раскошелиться на чаевые.
На улице стреляли. Мы зашли в булочную и купили коробку пирожных. Ты сел за руль, а мне было безразлично, что революционеры целятся только в сидящих за рулем. По дороге, жуя пирожные, я спросила, почему у тебя рубашка всегда расстегнута до пупа? Ты ответил, что хочешь нравиться женщинам. Я фыркнула и сказала, что предпочитаю мужчин во фраках. Ты посмотрел на меня жалостливо и покрутил пальцем у виска.
Изнасиловал ты меня недалеко от швейцарской границы, что осуществил с таким вдохновенным изяществом, с таким изящным вдохновением, с таким...
В общем, я тебе сразу все простила. Поднявшись, я увидела двух карапузов, восторженно отрапортовавших, что мама побежала в деревню за полисменом. Оказалось, что ты не удосужился отъехать на приличное расстояние от магистрали. Вне себя (я от возмущения, а ты - от хохота) мы дали деру, потому что все знают, что нет никого страшнее высоконравственных деревенских копов.
Возвращаясь, мы наткнулись на пограничников и попали в каталажку как диссиденты и космополиты, где и ночевали бы, но мне позволили позвонить одному любящему высокопоставленному "папочке". Через час мы пили кофе в моей спальне, изображали в лицах жирных жандармов и веселились друг над другом. Я сообщила, что впервые в жизни сплю с хиппатым христосиком, и ты поцеловал выпавшую из выреза грудь.
Денег от заложенных перстней хватило на неделю. Я съехала, найдя квартиру подешевле. Ты меня не искал, и мы потеряли друг друга из виду. Я не тосковала, нет. Но мой новый "папочка" был слишком омерзителен, чтобы не вспоминать о тебе. Я даже письмо начала:"Ну, здравствуй, мой хиппи-дриппи, славный малый...", - но писать было не о чем. То ли дело сейчас, когда ты женат, пузат и бородат, и кушаешь греночки на чистенькой скатерочке в столовой а ля прусс, - милое дело накатать на тебя компромат и сбросить в почтовый ящик. То ли дело сейчас, а тогда... Тогда у тебя даже адреса не было, не то что почтового ящика. Ты - бродяга, развратник, шаромыжник. Любовное письмо к тебе могло состоять только из трех букв, а длиннее - ты и читать бы не стал.
Дела мои снова пошли на поправку - у меня появились меха и положение в обществе. И я забыла о тебе. Но до моего нового "импрессарио" дошли грязные сплетни, которые ты распускал обо мне. Я опять стала частой посетительницей ломбардов. Надо было найти тебя и отомстить, но было лень, и я вышла замуж за одного до смерти влюбленного клерка, и мы уехали к маме в деревню.
И вот теперь, спровадив мужа с детьми на море, я пишу на тебя компромат и заявляю от чистого сердца, что не люблю тебя, и ты это знаешь. И это мой КРЕСТ. Моя до смерти вечная тема. Даже сослуживцы моего мужа знают, что я целую неделю спала с хиппатым христосиком и ни капельки его не любила.
P.S. Сейчас я пойду на почту звонить мужу и сброшу письмо. Я каждый день звоню своему дорогому и каждый раз обещаю приехать. Загляну в булочную и вернусь домой. И первым делом разбужу тебя, стащив с кровати за полы мужниного халата. Что за гадкая манера - спать после обеда и храпеть, к тому же, как слон!
Плевок, оформившись на лету, блямбой ложился на воду. Мелкая рябь собиралась в дрожащую окружность, тонула, и по-верхность разглаживалась. Плевок... Блям... Плевок... Блям... Словно глазунья на сковородке. Плевок... Блям...
Желтая слюна все плотнее соединялась с водой - блямбы одна за другой теряли округлость. Плевок... Блям... К вечеру слюна с трудом отделялась от потрескавшихся губ, повисала паутиной и, утончившись до невозможности, делилась напопо-лам. Блям... Темнело, и невозможно было рассмотреть момент падения, соприкосновенья желтого сгустка с темнеющей в глу-бине водой. Тогда человек поднимался, растирал затекшие но-ги и автоматически делал пару наклонов и пару приседаний. В наступившей темноте слышалось его кряхтение, звяканье рас-кручивающейся цепи, всплеск от упавшего в воду ведра - кряхтенье, звяканье цепи и жадные глотки измученного жаждой человека. Напившись, человек падал там же, где стоял, и мгновенно засыпал, и до утра не двигался, и не храпел, и не дышал даже, казалось, а только сглатывал накопившуюся за черными зубами слюну.
Поднимающееся солнце освещало изможденное лицо спящего, разрушающийся колодец, чахлую траву и черную пустыню вокруг полуживого островка.
Ее никто, ни один человек, кроме меня, не заметил. Ветер гнал людей прочь, заставляя некрасиво сутулиться. Люди смотрели под ноги, боясь поскользнуться. А она шла в бальных туфельках с высоко поднятой головой. Она не касалась земли - иначе невозможен был бы ее безупречно легкий шаг по корявому запорошенному льду. Я выгуливал собаку, и курил на углу, и смотрел на нее, пока она не скрылась за домами. Она не касалась земли - я в этом почти уверен.
Я сразу узнал ее, когда встретил у Кольки в гараже. Я заскочил к нему с банкой пива и очень удивился, увидев там женщину. Она подавала Кольке инструменты, и платье ее было испачкано машинным маслом. Она выпила с нами пива и с аппетитом поела соленого язя.
Я ничего толком не успел понять, спросить, потому что прибежала дочка Коляна и позвала папу обедать. Мы поспешно разошлись в разные стороны. Я не проводил женщину, потому что был разочарован и обижен. Я уходил, не оглядываясь, а она шла и не касалась земли - я в этом почти уверен.
Ее имя Инфантерия. Она хозяйка маленького салона на пятьсот мест. Сегодня она в трауре, ее окружают джентльмены во фраках. У многих в руках подносы со льдом. Инфантерия прелестна. Она умеет танцевать и плакать. От нее позавчера сбежал муж, и по поводу мужского непостоянства дается поминальный ужин. На праздник приглашены цыганки. Балансируя на грани моветона и пикантности, именно умеренной вздорностью привлекает Инфантерия.
Инфантерия очень худая и очень маленькая. Злословят, что у нее фальшивые крылья. Горничные Инфантерии - старые безобразные шлюхи - носят бриллиантовые застежки (о таких до позеленения мечтает дочь полицмейстера), и это говорит в пользу сплетников. Но влюбленные верят, что крылья Инфантерии неподдельные, и что только избранных она приглашает в полет. А глупости - вроде того, что от Инфантерии сбегает очередной муж, - только радуют очередного влюбленного. Ничто так не украшает волосы Инфантерии, как траурный чепец. Ох, Инфантерия!
Прелестная, прелестная, но люто ненавидимая всеми женатыми мужчинами, на что она чарующе сетует в кругу своих друзей - книгочеев, звездочетов, сыроедов и других достопримечательных людей республики.
На последних выборах президента победил ставленник Инфантерии. Прелестница выиграла рекордную сумму. Закончилась порочная практика выбора только примерных супругов. Сегодня новый президент среди приглашенных, швейцары огромными тиражами продают проект новой конституции, средства от продажи которого пойдут на строительство новой тюрьмы. Все новое встретите вы в салоне Инфантерии, поэтому ей сопутствует многолетний успех. Ох, Инфантерия!
Фокусницы-цыганки вынимают из огромных, спрятанных в складках юбок карманов совершенно невероятные вещи. Но, может быть иллюзион неуместен? Почему сегодня Инфантерия грустнее обычного, Инфантерия, которой редко изменяет чувство меры прелестного? Только тень озабоченности мелькает на лицах ее друзей.
- Будет буря! - проговорила сегодня Инфантерия, вызвав шквал аплодисментов, но скоро ее лицо снова чрезмерно погрустнело. Кто-то попробовал затеять шепотки по углам, но новый президент, новый влюбленный, громко чихнул, и снова заиграла музыка.
Послушаем, однако, что говорят в бильярдной приглашенные дамы. В салоне Инфантерии их всегда слишком мало, чтобы с ними танцевать, и слишком много, чтобы целовать им ручки. Дамы забавляются шарами и злословием. Ах, вот оно что?! Вместе с последним мужем сбежал маленький паж, тринадцатилетний любимчик?! Ох, Инфантерия! Есть от чего потерять чувство меры. Только для него в спальне Инфантерии стоит шведская стенка, только для него... Ну, да не уподобимся дамам!
Новый президент поцеловал бриллиантовую застежку горничной Инфантерии! Сенсационный фотоснимок этого незабываемого мгновения для утренних газет! "Бурю предвещает Инфантерия, необыкновенная "Джуна нашего времени" - заголовки завтрашних передовиц! Ох, уж эти газетчики! Злословят, маскируясь под льстецов. Но Инфантерия блестяще выдерживает испытание многолетней славой.
Если бы не ее чрезвычайная мрачность... Как она волнительно неприятна для всех друзей Инфантерии! Мы с вами, конечно, в числе ее друзей, мы предупредим возможный конфуз. Для начала шепнем-ка швейцару, и он незаметно выпроводит обитательниц бильярдной. Потом надо будет проводить до дома перепившего президента. Потом... Что случилось в гостиной? Неужели не успели? Мальчики, прекратите толкаться, могут быть жертвы. Так оно и есть. Инфантерия заплакала. Великолепное зрелище вызвало давку среди сгрудившихся круг нее джентльменов. Но стоит ли по пустячному поводу разбазаривать свой талант? Инфантерия?! Стоп! Только не истерика... Инфантерия! Остановись! Стоит ли кто-нибудь из собравшихся здесь узреть это священнодействие, это потрясающее силой таланта искусство?! Мало достойных, мало. Но щедрость Инфантерии не знает границ, она совершенно не бережет себя. Милая, милая.
Ошарашенные гости начинают расходиться, а бледную Инфантерию уводят швейцары. Сейчас все соберутся у экипажей и проверят по спискам, кто остался сегодня, кто осчастливлен избранием. Все что ли здесь? Вот и не избежали конфуза. Маленькая Инфантерия, сморщив носик, плачет о маленьком паже, и никто ей не нужен, никто ей не в радость.
Старость!
Что ж. Злословьте и сплетничайте. Она пожила свое. Она слишком долго жила, чтобы быть бессмертной. Она ушла танцевать и плакать, а большего от нее никто и не требовал. Она всех вас надула. Она дарила вам свое внимание, и все вы теперь нищие, потому что подарок оказался мыльным пузырем... Ее имя Инфантерия! Ох, Инфантерия!
Я тебе расскажу. Хорошo. Ладно. Тебе это надо? Хорошо, слушай. Будут розы и будут слезы. Было ли что-нибудь? Солнце, небо, лошади, бегущие девочки... Было ли это?
Они не встретились. Они знали друг друга всю жизнь и никогда не встречались.
Сначала они долго учились вместе в одной школе. В то время еще было совместное обучение и не было монастырей. Девочек в длинных передничках и мальчиков в синих костюмчиках рассаживали в квадратных классных комнатах обязательно парами: девочка - мальчик, девочка - мальчик. И в культпоходы их тоже водили парами: девочка - мальчик, девочка - мальчик. На девочек и мальчиков рассчитайсь! После уроков стаи одинаковых девочек в клетчатых пальто из "Детского мира" сходились со стаей одинаковых мальчиков в серых пальто из "Детского мира" и лупили друг друга ранцами по голове.
В то время водку продавали с девяти до девяти, продавали всем, не взирая на лица. Люди праздновали. Праздновали жутко и весело. Не праздновать было нельзя.
Однажды отменили одинаковость девочек и одинаковость мальчиков, ввели раздельное обучение и учредили уроки интимных отношений для старшеклассников. Мальчики и девочки уже праздновали вместе со всеми. Все праздновали. Кто как умел.
Он мучил кошек, грабил рестораны, угонял подъемные краны, торговал фальшивыми монетами. По ночам он читал глупые детские сказки, читал, освещая страницы фонариком, потому что боялся мамашиных тумаков, потому что мамаша боялась пересудов соседей.
Иногда он убегал в церковь слушать орган, за что его, наконец, наказали в школе, заставив посещать атеистический кружок.
Она красила волосы в зеленый цвет, строила глазки полицейским, записывала матерщинные частушки в толстую тетрадь, чтобы лучше запомнить. По ночам она запиралась в уборной и, сидя на холодном полу, мусолила карты глупой детской гадалкой: "Король! Ты любишь меня? Да, дорогая. Всем сердцем. Всей душой. Но есть у меня. Лучше тебя. Хватит любить. Надо забыть". Король все время отвечал разное, и она снова и снова мусолила карты. Папаша регулярно ловил ее с поличными и выбрасывал карты в помойное ведро.
Иногда она писала письма, которые жгла, устроив, наконец, пожар, за что ее наказали в школе, исключив из рядов флагоносцев.
Праздновали все. Кто как умел.
Разделенные, обособленные и обособившиеся мальчики и девочки все чаще праздновали вместе. Когда везло и родители включали на всю громкость телевизор, - набивались в бывшие детские. Однажды, когда повезло, набились в десятиметровую комнату и учредили бал. Пили водку. Пили реланиум. Пили все общедоступное, общеприятное. По жребию - он стал королем, а она - королевой. Их заставили танцевать. И они танцевали, танцевали что-то бешеное, что-то крайне вульгарное, танцевали друг против друга, не глядя друг другу в глаза. Потеряв равновесие, они упали, кажется - на диван, и целовались. На них смотрели с похотным любопытством, а может быть, не смотрели, а может быть - тоже целовались.
Дома ее отхлестали шлангом за то, что - одуревшая - снова зажгла из писем костер.
Они не встретились, потому что письма она писала не ему, а тому, кто отвечал ей: "Да, дорогая! Всем сердцем. Всей душой. Но есть у меня. Лучше тебя. Хватит любить. Надо забыть."
И снова пили. Черт его дернул пойти вместе с другими мальчиками провожать ее домой. Пьяная - жалкая и гадкая - она впервые показалась ему маленькой (то ли не заметил, как вырос, то ли она расти перестала). Кто-то из них, но точно не он, потому что он вел ее домой, кто-то из них спьяну перепутал, и ее завели в случайно открытую, соседнюю со входом в подъезд дверь. Навряд ли она заметила разницу, и, когда сели на какую-то трубу, она мерно засопела, просто-напросто уснула у него на плече. Но уже несли снятую с петель дверь, уже на трубах сооружали ложе. "Вы, что, ребята?! Я не буду", - но его обозвали предателем. Он хотел сказать что-то еще, но не сумел. А-а-а! Празднуй - кто как может, кто как умеет. Сама виновата, сама пошла. Он навалился на ее тело. Начиная приходить в себя, она обняла его и назвала по имени. Она шептала ему на ухо ласковые слова. Она пряталась и спасалась, цепко ухватившись за его шею. "Ты что, сука?!!" - угрожающе загудели кругом. - "Идите вы все!!!".
Головы прояснялись безжалостно... Запахло кошками и гнилыми овощами...
Им снова не пришлось встретиться, потому что отворачивались друг от друга беспомощно и целомудренно.
Однажды над городом кто-то запустил воздушный шар. Люди подняли головы, но почувствовали только дурноту от головокружения. Люди хотели праздновать, люди любили салют.
Всем нравятся фальшивые звезды, на настоящие звезды никто не обращает внимания.
Тебе это надо? Хорошо, слушай.
После школы она поступила гувернанткой к детям высокопоставленного сутенера, а его отдали учеником приказчика в лавку бедного еврея.
Но он сбежал и подался в университет - изучать физику плазмы. Через год он ушел рядовым защитником спать в казарме, выстроенной на дне глубокой воронки, и бегать всей ротой, по очереди выкарабкиваясь через хребет застывшей лавы, к одной единственной женщине, живущей за десяток километров в лесу.
Она не писала ему писем. Письма она писала не ему.
Он никому не писал писем. Когда случалось время поднять голову и увидеть настоящие звезды, у него беспричинно портилось настроение. Он вспоминал звуки органа и скрипку слепого нищего, с которым часто встречался в церковном дворе.
Он мечтал об одном: поскорее вернуться в свой город к физике плазмы, но его заставили убивать людей, ему пришлось лежать в лазарете и лечиться от лучевой болезни. За небольшую провинность начальство сурово покарало его, присвоив звание ефрейтора.
Измученный, изуродованный, с позорным ярлыком, он вернулся в свой город, где сняли плакат над городскими воротами и вырубили тополя возле здания ратуши.
Однажды она показала ему своего ребенка с фарфоровой головкой и толстенькими, набитыми ватой ручками и ножками, и он заплакал, целуя ее малыша.
Он забросил физику плазмы и целыми днями читал глупые детские сказки. Потом забросил глупые детские сказки и часами смотрел на звезды, не боясь головокружения, не боясь желаний и не имея желаний. Потом он побежал слушать орган, но старую церковь снесли, остался только слепой нищий. Он взял скрипку слепого нищего и попытался сыграть. От противных, корябающих звуков стало тошно. Поболтавшись по городу, он вернулся домой и взялся за учебники.
Она не писала писем и не гадала на картах. Изуродованными стиркой руками она перебирала сухие цветы для затейливых зимних букетов и думала, почему высохшее, отболевшее, мертвое изящнее и тоньше внешне, чем живое, цветущее, сочное.
Они не встретились, хотя иногда на улице она угощала его папиросами и расспрашивала о житье-бытье.
Он ничего ни у кого не просил. Он ей снился и все.
Однажды над городом кто-то запустил воздушный шар, люди подняли головы, но почувствовали только дурноту от головокружения. А она пришла к нему и спросила:"В руку ли сон?". Он пожал плечами и отвернулся. Она прижала голову к своей груди, но, почувствовав, как недоверчиво напряглась его спина, опустила руки. Но он ей снился и все. Она снова пришла, и, поддавшись ее желанию, он стал мужчиной...
Помня, что женщина - дитя минуты, он больше никогда не открывал ей дверь, и они снова не встретились.
Вот и все. Что было дальше? Не знаю. Не думаю, что Бог их простил. Не думаю.
- Это мода...
- Это танец гетеры, - в один голос воскликнули Художник и Певец.
- Это всенародное изгнание демона из страны, - заспорил Политик.
- Это массы, - подхватил Физик.
- Это демос в страхе, - продолжил свою мысль Демократ.
- Это очередь за хлебом, гниющем в соседнем амбаре, - заголосили невежественные бабы.
- Это превращение наших детей в ихних монстров, - осмелился вставить слово Воспитатель.
- Это конец света, - согласился Священник.
- «Демонстрация - это логическая связь между аргументом и тезисом», - вызубрил Ученик Аристотеля.
- Папа! Это праздник! Надуй мне воздушный шарик! - попросила маленькая девочка.
- Это безумие, но «во всяком безумии есть своя логика», - процитировал Шекспира Математик.
- Не вижу логики, - задумчиво обронил Поэт.
- Не вижу поэзии, - перечеркнул красным карандашом Критик.
Историк, Шизофреник и Прокурор скромно промолчали.
Психиатр пошел к кузнецу точить топор.
- Не вижу логики. Не слышу логики. Не думаю о логике. - настаивал на своем Поэт.
Моя маленькая жизнь, кому она может быть интересна?
Людей так много, они думают о себе, о начальнике, о чертовом колесе, о положении в Африке. А он мне говорит, что у него есть причина... А мама у него, знаете ли, на продовольственном складе работает... А в кинотеатрах новый кассовый фильм, а по телевизору фильм о молодом и принципиальном следователе... Но, помните, у Грина и женщины, и мужчины чертят геометрические фигурки на песке? Какой рассчет они производят в мыслях? Может быть, рассчитывают скорость звезды, а может быть, силу сердца или холод ума.
А я живу. Живу без суперидеи. И не берусь сравнивать себя даже с людьми, не то, что со звездами. А говорят, у каждого здорового человека должна быть мания величия. Говорят, что без мании величия жизнь не имеет смысла. "Плохо не должен жить тот, кто не живет хорошо", - слова какого-то древнего Менандра, в одном из бестселлеров цитировали. Но что же делать? Остался след на руке, но моя смерть прошла. Я все время догоняю ее по длинному извилистому коридору. И, кажется, мелькнул ее подол впереди - завизжали шины, закрылись глаза, больно ткнулась лбом в стекло - и все, едем дальше.
Не пью, не курю, не матерюсь. Нормальная я! Даже чересчур. Может быть, поэтому и причины у меня нет. А у него есть причина...
Мы с ним в кино ни разу вместе не ходили. Все время врозь и на разные фильмы. Потом впечатлениями обмениваемся. Обменивались. Хоть бы случилось еще раз обменяться... Хоть бы случилось...
Я вообще-то ни в кино, ни в музыке ничего не понимаю. Фильм гениальный смотрела - уснула, нечаянно. Жарко в зале очень было. Слава Богу, он этот фильм видел, и мне удалось просто поддакивать. Больше всего на свете я люблю ему поддакивать. Только спорить почему-то чаще приходилось.
Он, знаете ли, цветы не любит покупать. Я ему говорю:
- Какой ты прагматик!
А он смутился:
- Цветы должны цвести. Сорванные цветы становятся травой.
У него есть причина. И, наверное, есть суперидея. А я живу просто. Маленькие горести, маленькие радости, маленькие денежки. Икру черную, можете себе представить, всего раз в жизни ела. Не то, что вкуса, - внешнего вида не помню. У меня вообще плохая зрительная память. Подруги однажды подшутили - с одним парнем трижды знакомили. А маму мою прямо трясет от моей рассеянности. Ни разу еще из дому с обеими перчатками не вышла. А возвращаюсь - плохая примета, ну и, конечно, кадый день насмарку. День за днем, и все попусту. Однажды в грузина влюбилась. Со стройотрядом в средней полосе России была, в черноземном районе. А он там шофером работал и мне розы возил. Они там дешевые, знаете ли. Влюбилась, да и отлюбилась, естественно. Женатым оказался. Грузины редко неженатыми бывают, только жен с собой в среднюю полосу не берут. Интересно, сколько у него детей? У хороших людей детей должно быть много.
Еще, знаете, случай какой со мной был? В лотерею выиграла. Рубль всего, но дело-то не в деньгах, а в самом принципе. Выиграла, значит - везучая.
А недавно мимо церкви проходила - бабке-алкашке медяк на милостыню кинула. Только когда отошла - сообразила, что у нее в шапке все деньги беленькие и только моя - желтенькая. Жадная я что ли? Жадных никто не любит.
По радио номер счета в банке передают - для сострадания пострадавшим. А я, как назло, туфли себе купила. Австрийские. Денег от стипендии ни копейки не осталось.
Я же с родителями живу! Тут, как говорится, никакого двойного смысла и подтекст - прямо в глаза. Только проблемы отцов и детей нет. Есть проблема сосуществования. У нас столько прав и свобод провозглашено, государство даже тайну переписки блюсти обещает, а человечество, все равно, просит права на личную жизнь.
А он говорил, что он марксист. Я тогда выпендривалась - о Фрейде рассуждала. А он - раз, и обрубил. Он умеет. Что-нибудь как скажет, так руки по швам вытянуть хочется и о душе подумать.
А он, правда, марксист. Он верит, что если человек произошел от обезьяны, то и от человека кто-то должен произойти. А я с ним спорила. А он:
- Ты не оригинальна. Мой старый друг Людвиг Фейербах тоже так считал, но, оказалось, что все развивается по спирали.
Он не может быть не марксистом, ему в институте философию сын марксиста преподавал.
А я просто живу. По улице когда иду, все с ним спорю, все ему что-то доказываю. Даже люди оглядываются. Не вслух говорю, но мимика на лице включается. А он - я видела два раза со стороны - тоже от улицы абстрагируется, а в глазах дверь с надписью "Осторожно! Мыслю". Только со мной он на улице не разговаривает, вот и вся разница.
Я его люблю, наверное. Я к тому все свои разглагольствования затеяла, чтобы сказать наконец-то, что я его люблю. Я всегда о главном говорить не могу - нервная икота начинается. Серьезно. Главное иногда само прорывается, между делом. Никто и не понимает, что это - главное. Все ищут смысл в ответах на вопросы, да в откровениях, а фразы мимо ушей пропускают. Даже идиома такая есть - "пустые фразы". Может быть, мне и надо по-другому жить, да кто научит?!
Я люблю деревья зимой. Я ему говорю:
- Сколько можно паять? Брось ты свои резисторы-транзисторы хоть на вечер. Пошли гулять! Я люблю деревья зимой.
А он говорит, что любит звезды летом. Мы с ним разные люди. Он летом на Сахалине был. Не знаю, есть ли там звезды, но зеков тьма-тьмущая. Он мне сам рассказывал. Там какой-то дед Абдула живет. Комплекцией с медведя. Они что-то не поделили, так татарин этот престарелый ночью его душить пришел. А мне с рассказов таких покойники снились и трупный запах, а наяву я ни разу еще покойников не видела. И все думаю теперь, кто из нас умрет первым, и знаю теперь, почему все сказки народные с одинаковым концом. Потому что самое большое счастье - умереть в один день, чтобы никто не видел, как смерть уродует любимое лицо. А я, дура, страдаю, что он красивой меня не видит. Вот животные не делятся на красивых и некрасивых. Только человечество придумало такое развлечение. До чего ж горазд ум на извращения! Все и вся на классы ему поделить надо. А не кощунственна, наверное, только одна классификация - на живых и неживых. Жизнь и смерть. И все. Больше ничего нет.
Меня еще ни разу во сне не душили. А он говорит, что только сначала испугался, а потом смешно стало. Ему все время смешно. Ночью лица его не вижу, а зубы вижу.
Он и обо мне по себе судит. Однажды всхлипнула в темноте, а Он спрашивает:
- Что ты смеешься?
- Над собой, - говорю, - смеюсь. Не над чем больше.
- Вот-вот. Я тоже с утра до вечера, с утра до вечера над собой только и смеюсь.
© Юлия Вольт
