ПРОПАВШЕМУ БЕЗ ВЕСТИ


                    Пускай не покинут друзья,
                    Раз-два и обчелся друзьями,
                    Бьем словом, жалеем глазами,
                    И споры, не споры - грызня,
                    Мой кнут и мой пряник - друзья,
                    Пускай остаются.
                               К. Афанасьев

...Поэтессы курили папиросы, ругались матом и мучились
своей сексуальностью...
                                К. Афанасьев

1.

Был другом, не любовником, но снишься...
Десятый год ищу тебя в толпе...
Жаль, что во сне заводим спор о Ницше,
о гринбергах, о Гессе и т.п.

Любила и люблю без тяги плотской.
Тебе мое признание не льстит?
Ты не забыл жаргон книготорговский?
А книжный рынок в Люберцах?
Прости...

Желали мы иного коленкора,
но угодили в мерзкий бумвинил.
Пусть были споры, снятся только споры,
но мне тебя никто не заменил.

2004


2.

Никто из нас не спасся в том крушеньи,
Но я и сокрушенная всё та же.
Быть может, с еще большим отвращеньем
Бравурным маскируюсь макияжем.

В шампанском, ананасах, сигаретах -
Во всем лишь вкус черемухи неспелой.
Мы все пропали без вести, но в этом
Всех менее я снова преуспела.

Вы снитесь мне, и я стремлюсь присниться.
Назойливые сны не умиляют.
Откройте книжку на любой странице -
С любой страницы я вас умоляю

О встрече, о прощеньи, о забвеньи.
Задолго до фатальной катастрофы
Я завещала вам сердцебиенье
И свет его, пульсирующий в строфах.

Мы всё пустили по ветру. Нам вечно
Хлебать похлебку Робинзона Крузо.

Создавшие секретное наречье!
Причастные к прекрасному союзу!

Я предана вам полностью. Я с вами.
Но не нуждаюсь в снисхожденьи вашем.
И нет конца моей дороге к Свану,
И нет приюта без вести пропавшей.

2000


Когда есть всё...

Когда есть всё, но кроме денег,
когда твоим соседям ясно,
что ты - дурак или бездельник,
тебе напоминают басню
про стрекозу...
И не сулящий
тепла 
метет гигантский веник,
и ты, 
чтоб не замерзнуть, 
пляшешь,
и спит спокойно муравейник.
Пляши, пляши, пляши по насту!
Пой оду лету до запоя!
Пока пленительное счастье
последним сном не успокоит.
 


И ЖАР, И ТРЕПЕТ, И ДУРМАН

Люблю, казалось... Оказалось, 
что ненавижу... И на "нет"
нисходит страсть вернуть кораллы,
что стибрил, или твой кларнет
украсть в отместку, под сурдинку...
И жар, и трепет, и дурман!
Но не единством - поединком
был упоительный роман.
 


ТРИ-ЗЫ-ТРИ

*

Эта жизнь - этажи, этажи...
И на каждом - иная планета.
Старый лифт, сколько ни дребезжит,
все равно упирается в небо.
На планете под номером "три"
обитаю в обличье трианки.
Как триане сушу сухари
и кладу для сохранности в банки.
Как триане мечтаю хоть раз
погулять по неведомой крыше.
Как триане... Ревет унитаз
Ниагарой. Сосед дядя Гриша
проспиртованным басом "Долой!"
вопиет, обращаясь к экрану.
Не трианка я, значит, домой
возвращусь обязательно. Рано
или поздно взойду на этаж
номер "земь"... Или "воземь"? Забыла...
Только снится иной антураж.
Только помню: жила и любила.


**

Конёнковых чета и плюс Эйнштейн...
Андреева, Морозов Савва, Горький...
По правилам любови треугольной
не ожидают от нее детей.

О браке Бриков сплетни до сих пор,
а в результате что? Одни поэмы.
С любовно-треугольной теоремой
не совладал бы даже Пифагор.

А головы Горыныча троят
и в подкидного режутся друг с другом.
И гоголевской тройкой мчит по кругу
судьба непостижимая моя.


***

Распались треугольники любовные.
Тоскует катет по гипотенузе.
Рак свистнул, и набычили лбы овны, и
весы сломались из-за перегруза.

То новый храм на деньги хама строится,
то братскую для ближних роем яму.
Но лучезарны на рублевской "Троице"
три старца, навестивших Авраама!

Но симфонична радостная цветопись!
И вопреки законам декадентства,
чья безысходность - просто безответственность,
ищу я выход... Вход? Лазейку в детство?

Ступеньки на этаж под нужным номером?
Жизнь коротка, но бесконечен поиск.
А вышедших наружу метят "померли".
Снаружи воздух и трава по пояс.


**

За тридевять морей, земель, за тридевять
вселенных безнадежно параллельных
на Зоне Санта-Клаусы обритые
зеленовечный вырубают ельник.
Но Ель Живую мертвой пирамидою
не подменить. Экспансия пустыни
не угрожает дальним, что за тридевять,
но ощутима в наших палестинах.


*

Мой чижик-пыжик, пей и не тужи, 
что поясок экватора все туже.
Нас заказали. Нам на этажи
иные путь заказан. И не дружат,
сражаются соседи по одной
площадке, упражняясь в эпатаже.
Пей, чижик-пыжик. Соловея, пой.
Зачем нам знать, что мир многоэтажен?
 


СИВКА-БУРКА

Карлику на клоунских ходулях 
море по колено - он маяк.
Снова мне показывает дулю
доля валидольная моя.

Тучи щеки серые надули.
Сивкой-буркой мчится ураган.
Мне бы отоспаться в карауле!
Чудо-конь нужнее дуракам.

Я не вздрогну, глядя в дуло дули.
Пусть халяву оседлает брат.
Мне привычней плечики сутулить,
морщить лоб, мозоли натирать.

Брат погоду в море караулит.
И неясно, кто из нас дурней.
Обойдет обоих на ходулях
ушлый и пронырливый пигмей.
 


ОКЕАН

Отошло... И снова накатило...
И впадает в некий Океан
речь моя, текущая по жилам...

Шторм воды, оправленной в стакан,
незаметен глазу, но волнует
кровь. И сердце новая волна
омывает. Лоб мой поцелуем
ледяным жжет полная Луна.
Стынет кровь... Но жаркая лавина -
накатило! - взламывает лед...
Я вхожу кристально-неповинной
каплей в Мировой Круговорот.
 


СТЕПЬ

Степь поет не голосом травы,
вкусной для пятнистого быка...
Я - степи клонЯщийся ковыль.
Мной заговорили облака.

Степь поет не голосом травы,
юной от макушки до корней,
и молчит, когда молчите вы -
жрец, шаман, раввин, архиерей,

жившие, плывущие сейчас,
знающие быль седых равнин.
Тянется ковыль расслышать вас -
жрец, шаман, архиерей, раввин.
 


ТВОРЧЕСТВО

Из точки - раз - и выбился источник.
Из тины - два - и показалась истина.
И песен жабы правильный подстрочник,
написанный на плавающих листиках,
вдруг - три - и посчастливилось украсть мне.
Подстрочник, недопонятый Давидом*,
перепишу и, рифмами украсив,
за собственное квакание выдам.

_________________________
*
Давид - царь Иудеи - был поэтом.
Так возгордился, написав "Псалтырь",
что жабою был высмеян за это:
"Как ты, я славлю Господа, как ты".
                    (ветхозаветная притча)
 


СТИХИ БЕЗ СЛОВ

1.

Вчера казалось, что сказала
я все до капельки со дна,
что гасят свет в концертном зале, 
что за портьерою одна

стою, дышу кромешным мраком.
Казалось, кажется, кажись.
И кинговские вурдалаки
мою рассматривают жизнь

под микроскопом и бракуют:
до капли опустошена.

Снежинку - посмотри, какую! -
дарю, подняв ее со дна.

Что показалось - то сказалось.
Когда мне кажется - я не
крещусь. И кружится по залу
светящийся, искристый снег.

2.

Окончанье бесконечности -
край над пропастью "родной"
и "навек любимый"... Мечутся
тени, строчки... Мне одной
непонятно, как же пишутся
строфы - связки жемчугов.
Вижу, слышу, что колышутся
в пустоте стихи без слов.
 


ВОЗДУХ

1.

Не поймешь - где дым, где воздух.
Разве дышится везде?
И совсем не нужен звездам
воздух...
Еду на хвосте
обезумевшей кометы.
Увлеченная ездой,
не замечу, как планета
станет новою звездой.
Здесь, в пространстве безвоздушном,
нет ни горечи, ни слез.
Совершенно равнодушны
мили-арды-орды звезд.

2.

Воздух - духов, душ возничий.
Воздух - мыслей проводник.
Ставшая косноязычной
среди звезд, смогу язык
обрести вновь под давленьем
атмосферным...
Задышав,
в легких шум из-за куренья
я услышу, а в ушах -
звон.
Но хлынут мощным валом
щебет, шелест, голоса.
И тогда - такая малость! -
вдруг покатится слеза.

Воздух...
 


АВАЛЬ

Увольте меня от прозы!
Мне трудно и пару фраз
связать, не рифмуя розы
и слёзы в двухсотый раз.

Мне проще, чем грампластинке,
стать худшей из худших заик.
Вращаюсь по воле инстинкта.
Строфой округляется стих.

Мой голос по кольцам спирали
ведет меня к центру Аваль.
Мне много прозаики врали -
поэт ни один не наврал.
 


ШУМЕРСКИЕ МИФЫ
(из цикла) 


2.

Пока варится кофе, и время - не деньги,
и длинней века утро.
От Потопа спасался не Ной - заблужденье.
Был спасен Зиусудра.

Люди злили верховного бога Эллиля...
Через капища стенку
известил Зиусудру, когда тот молился,
о Потопе бог Энки.

Но зачем Энки ради спасенья людишек
предал брата Эллиля?
Кофе сварен и выпит. И шепот не слышен
Из-за автомобилей.


3.

Клинопись шумеров большеухих...
Мифы, погребенные песком...
Боги размножаются, как мухи,
но не мрут. Бессмертные. Их сонм.

Сколько их сегодня? Где же люди?
Праведники, грешники, злодеи?
Ни одну из множества прелюдий
не внесли в анналы иудеи.

Океан - суть Первообраз Духа,
В нем же, как в яйце, - праматерь Намма,
мать Земли и Неба. О, старуха
наблюдает исподволь за нами.

Бабушка и Энки, и Элиля
видит, как блуждаем и кочуем.
Из имен всех - тех, что позабыли, -
мы одно не поминаем всуе.

Но кому же молимся усердно?
Выковыряв грязь из-под ногтей,
Энки слуг (чтоб гнулись на бессмертных)
налепил из грязи той - людей.

Сколько нас сегодня? Где же боги?
В сонме стран и странников несметных -
выблядки, ублюдки, маги, йоги -
отличить ли смертных от бессмертных?

До людей - в Прелюдии - в эпоху
Родовой общины аннунаков
быт богов суров был - жили плохо,
не пася стада, не сея злаки.

Первобытный строй палеолита.
Дети Ки-Земли и Неба-Ана
(Восемь старших - властная элита)
сочетались в пары непрестанно.

Племя ануннаков размножалось
В век палеолита - до людей.
Кто из них заветы на скрижали
диктовал тебе, о Моисей?


4.

Развести родителей - геройство?
Это сделал первенец, Эллиль.
Небо от земли он отделил.
Начал так процесс мироустройства.

Плотно на супруге возлежал Ан.
Своре расплодившихся богов
тесен стал - с овчинку - отчий кров.
Кромсанув края небес кинжалом,

крайние, по сути, принял меры
бог Эллиль. Земля простерлась вширь.
Боги заскакали, словно вши,
радуясь удавшейся афере.

Ан взмыл вверх, согнулся полусферой.
Не смутил богов отцовский стон.
Старший брат был возведен на трон.
Мир возник, но монохромно серый.

Возведен не храм был - голый остов.
Реки, и озера, и леса
Энки создал, Энки занялся
истинным земным благоустройством.

Не боялся грязною работой - 
ил, песок - испачкать белых рук.
Энки - настоящий демиург.
Знак его - не жезл, а запах пота.

И людей из грязи под ногтями
он слепил, и плуг придумал он.
Не совместны Творчество и Трон.
Не Творец наш управляет нами.


5.

Странное шумерское поверье
бытовало только ли у них?
Ум людской зависит от размеров,
Но не лба, а раковин ушных.

Остров Пасхи тоже сохранил
память об общине длинноухих.
Где они сегодня? Кто они?

Утром моросило. В полдень сухо.

Самая бездарная часть суток!
Не уйти от сутолоки дня.
Правнук Наммы - Солнце-Шемеш-Уту - 
в колеснице чистого огня.

Не уйти от гонок тараканьих,
сделок, обязательств и звонков,
от с подросшим сыном пререканий,
новостей, начальства, дураков.

Не уйти от сутолоки дня
допотопной, словно до Потопа.
О себе чрезмерно много мнят
люди - нерадивые холопы,

злят опять свирепого Эллиля
из-за лени, жадности и дрязг.
Удобренье, сколько бы ни жили, -
человеки, что из грязи в грязь.

И волшебно начатое утро 
затоптала будничная быль.
К Западным вратам подъехал Уту,
Заклубилась розовая пыль.


6.

Уту устал от соло.
Слушаю звездное тутти.
Мифы. Из них веселый
самый - про то, как сути

Энки пропил. Инанна
их увела, красотка.
Сути - предметов тайны.
Мир весь из сутей соткан.

Энки споила, стерва.
Вот и богам не просто.
Энки мудрейший - жертва
женского вероломства.


7.

Какое счастье - дойти до дома,
сказать:"Привет!"
С любимым рядом я невесома,
и тягот нет.

И нет ни сделок, ни обязательств,
ни дураков.
И помогает дожить до завтра
любви альков.

Любви доступны любые тайны -
все сути-МЕ.
Звезда Инанны, не оставляй нас
одних во тьме!


8.

Мигнет лукаво звезда Инанны-
Иштар-Венеры.
Не затоптали вавилоняне
следы шумеров.

Сутулый вечер расправит плечи
с улыбкой мудрой.
С любимым рядом намного легче
дождаться утра.

А утром время - ничто, не деньги,
и деньги - по фиг.
Отчетлив шепот. Я слышу Энки.
Пью черный кофе. 
 


Утешит утро...

Утешит утро, печаль утолит.
Утрет утро
росу с ресниц изумрудных Земли.
Привет, Уту*!

Верхом на льве златогривом в зенит -
твой путь высший.
Ярится лев, из кошачьих зениц
огонь пышет.

Лев очень вспыльчив: то бьет, то палит,
то жжет плечи.
Целует Уту морщины Земли -
лучи лечат.

На "крест" - на запад, где ждет западня, -
идти Уту.
Владенья - день. За окраиной дня -
Тот Свет суток.

Земля устала. Земле нужен сон.
Конец сцены.
Воскреснет Уту. Таков закон.
Закон бесценный.

______________________________
* Уту, бог-сын (сын Нанны, бога луны) -
бог солнца в шумерском пантеоне.
 


НЕ ЛЮБИТСЯ

Весь мир был розово-фламингов.
Вчера. Доверчиво
я наслаждалась каждым мигом
с утра до вечера:

семьей, работою и даже
беседой светскою.
Стерпела лай многоэтажный
от пса соседского,

и сериала шум, и шоу,
и даже прения...
Любила ближних всей душою
до отупения...

Фламинго дикий, голенастый -
не приголубиться.
"Люби!", - шепчу себе, но баста!
Уже не любится.
 


Мне говорили...

Мне говорили: "Без любви
покажется и море пресным".
Мне говорили: "На, плыви!"
и укорачивали леску.

Ни червячка не наживив,
ерша не выудишь на ужин.
Мне говорили: "На, живи!",
в наживку превращая тут же.

И рыба выучит "кря-кря"
от педагогики на гриле...
Мне говорили, говорят,
и не иссякнет говорильня.
 


ДЖУНГЛИ - РОДИНА МОЯ

В этих джунглях я ли маугли?
Или же одна из тех
едоков бананов, наголо
сбривших свой немодный мех?
Нас дрессурой школьной школили,
чтобы мы исподтишка,
а не в лоб, изящней шкодили.

Надзирающий шакал
нас шкалою пятибалльною
то журил, то поощрял.
Изощренных самых баловал
надзирательский журнал.

Дрессированные, вышли мы...
Джунгли - родина моя!
И меня сумели вышколить...
Или маугли - не я?
 


ЭПИГОНУ

Тебе я эпиграмму посвящу.
Каким ты был, таким ты и остался,
прочтя Сократа, овладев у-шу.
Ты эпигон. Ты падалью питался
и, насыщаясь, крылья расправлял,
про гениальность мнимую толкуя.
Слезой не станет мутная сопля.
Гриф не поет и даже не кукует.
 


Взаимопонимание - взаймы...

Взаимопонимание - взаймы...
Всегда взаимность краткосрочной ссудой
дается под проценты, 
но возьми!
А выгоду-невыгоду рассудок
позднее подсчитает, 
и процент
окажется высоким до банкротства.

Взаимопонимания момент
дороже многолетнего сиротства.
 


К чему ни прикоснусь...

К чему ни прикоснусь - в стихи
всё превращаю. Ни хороших
уже нет стульев, ни плохих.
Кровать осталась... Осторожно
ложусь, стараясь не задеть
рукою правой... Просто мука!
Ты - чудо, потому что есть,
ты осязаем, и друг друга
касаясь, мы еще живем.
Возможно, мы друг другом живы.
Объятия - уютный дом
и садик с яблоней и сливой.
 


СПОСОБНЫ ЕЩЕ УМИРАТЬ ЗА ЛЮБОВЬ

Прощайте, Надежда
и Вера, прощайте! 
Без вас, словно брошенный пес, загрущу.
Расстаться придется без рукопожатий,
но я ни за что с вами не отпущу
Любовь.
Уходите, ее не тревожа.
Иначе рассоримся. Брошенных псов
не стоит дразнить.
Лишь собаки, возможно,
способны еще умирать за любовь.
 


Одомашненной любви...

Одомашненной любви
на свободе - в дикой чаще -
лишь воздушные ловить
поцелуи, настоящих -

ожидая... Телефон!
Ныне он верховный идол.
Все сначала. Ты влюблен.
Пустяковые обиды

испарились... Высота! -
в состоянье предынфарктном
понимаю, что взята,
став невыдуманным фактом.

Сердце бы не подвело
в случае хреновой связи.
- Я не слышу! Черт! Алло!

Удержать бы...
От боязни
высоты не смотрим вниз.
Только вверх, чтоб не сорваться.
Вынужденный альпинизм.
Ненавижу расставаться!
 


ПРИХОДИ ВЧЕРА

Не ряди меня в шелка лягушАчьи.
Не до глупостей - обоим за тридцать...
Голос твой, глаза твои, а душа чья?
Гладь зеркальная, смотри, пузырится!

Лихорадкою трясет половицы!
Этак терем низведут до остова.
"Приходи вчера", - скажу трясавицам
супротив них отворотное слово.

От ворот гоню сестриц. Их двенадцать.
Задержались в старых девах навечно.
Ни один не захотел с ними знаться...
Берегись, чтоб не вскочили на плечи!

Взлихорадят до костей, излихачат...
Сестрам нравится плясать да резвиться.
Не ряди меня в шелка лягушачьи!
"Приходи вчера", - скажи трясавицам.
 


ПОЛИФОНИЯ ДРЕВНИХ СУЕВЕРИЙ

Из пачки возгорается балет,
из печки - лепестки, из почки - пламя.
Забросил Купидон свой арбалет
и ленится порхать над куполами.

Пучком сцепляю волосы, когда
на улице по Цельсию за тридцать,
Купало, Купидон и Коляда
встречаются строИть и растроИться.

И папоротник выпустит огонь,
Кикимора забьется в сетях тяти,
и револьвер зарядит Купидон
в надежде поохотиться на татей.

Укроется в сортире дезертир,
но пьяный Купидон взломает двери...

Симфония последнего "Прости!"
в полифонии древних суеверий.
 


ГОНЧАР

В дебри завел поиск смысла исконного.
В тайну шагнуть не рискну.
Рыжую-рыжую пыль с подоконника 
мягкой пуховкой смахну.

Облако пыли диковинной птичкою
к свету взметнется, в лучах
преобразится в иное обличие -
мне улыбнется Гончар.

Древний Гончар - воплощение вечного -
не исчезай! Объясни!

Падали жребием странные встречи мне,
вещие видела сны.

Розы шипы испытала и розог раж.
Думала - передохну.
Только сама тут же выпала в розыгрыш.
Не на коне. На кону.

Были верны саблезубые тигры мне,
предан конек-горбунок.
Но с белоглазою чудью заигрывать -
невидаль и невдомек.

Да и негоже, негоже, негоже мне!
Лезла сама на рожон,
и потому не шелками - рогожею
выдался мне летний сон.

Может, утешит меня, беспокойную,
плач у мужского плеча...
- Вот и нашла ты ответы исконные, -
тихо промолвит Гончар...

Рыжую-рыжую пыль с подоконника
мягкой пуховкой смахну.
С полу подняв, деревянного коника
к прочим фигурам верну...
 


БАЛЛАДА ИЗ ТРЕХ СТРОФ

Писатель Морган Робертсон, который
замыслил приключенческий роман,
спасался от взысканий кредиторов
и написал о лайнере "Титан".

Всё жанру соответствовало точно:
дебют эффектный судна из судов,
Атлантика, зловещий айсберг ночью...
И счастье - избавленье от долгов!

В быль воплотилось большинство деталей.
Причинной связи дымный поводок:
поплыл спустя пятнадцать лет "Титаник"
на айсберг, ожидавший под водой.
 


КРИВДА

К слову "ложь" ум привык,
но мне кажется правильней - "кривда".
Руку на сердце не положИв -
не солгать.
Чей змеится язык
в речевых зеркалах? Это Криве!
Кто сидит на плече у него?
Пустельга!

Криве! Ты прозорлив!
Ты ужасней незрячего Вия!
Потому-то владыку-слепца
подсидел.
Криве! Посох твой крив!
Потому на латышском КривИей
называют несчастную Русь
по сей день.

К слову "ложь" ум привык,
и поэтому лгут уложенья.
Лжи ажур кучерявей теперь
и сложней.
И лукавит язык,
забавляясь кривым отраженьем
и свечей на трюмо, и девиц
в неглиже.
 


Родной язык мой - словно зык

Родной язык мой - словно зык,
звон колокольный.
Я грозовых его музЫк
звонарь невольный.

Но по дороге столбовой
и по окольной -
повсюду зарослИ травой
все колокольни.

И мимо-мимо - как мужик,
так поп и школьник.
Не слышат грозовых музЫк -
звон колокольный.
 


КАЛЕНДАРИ

Целый пантеон абракадабр,
что забальзамировано-святы.
Вот один из нонсенсов: октябрь
назван был восьмым, а он... десятый.

Для чего спесивый Ватикан
подшутил над летоисчисленьем?
Истекает горечью стакан,
личность ощущает раздвоенье.

Но не проверяя календарь, 
наплевав на даты, пешим ходом
скоро снова выйдет Коляда
в люди ради дани ежегодной.

Коляде споют о Рождестве.
Выслушает он, тайком зевая,
в коробок укладывая все
собранные за день караваи. 
 


В обнаженности женщины - ножны...

В обнаженности женщины - ножны
и для шпаг, если обнажены.
Сила нежности, а не острожность.
Панацея от всякой войны -

обнаженная женщина... Троя?
Та война не по воле Елены,
но слабак всех времен так настроен:
грех на бабу валить непременно.
 


Ятя изъятого иск

Исповедь. Избранность из-
гоев, вращенцев, уверов.
Ятя изъятого иск
против изысканной скверны.

Жаль, что излюблен дотла
в прошлом, изящном и зряшном.
Изморось. Известь. Игла.
Ищущий. Да не обрящет.
 


Не кричите...

Не кричите: "Вор он! Вор он!
Вора бей!" 
Не плохие птицы - ворон,
воробей.

И ничем они не хуже
прочих птах. 
Также тягостно им в стужу
натощак.

Дикари в тамтамы лупят:
"Бей! Бей! Бей!"
И плодятся стаи глупых
голубей.
 


СИНЕЕ НЁБО

Очень душная ночь, но дрожу от озноба.
Бог страшней, чем на масках индейцев, -
кипарисов клыки, темно-синее нёбо.
Я внутри этой пасти. Не деться

никуда. А куда? Нe закончены жертво-
приношения. Словно ацтеки,
человечиной Господа кормим, на вертел
надевая мясистые стейки.

Принесенного с пользой - звездою героя
помечаем. Дрожу от озноба.
Не спастись, потому что везде надо мною -
это жуткое синее нёбо.
 


ЯМБА ИЛИ ПОЭТИЧЕСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ

Ты Ямба! Только имя! Эпизод!
Ты мельком упомянута Гомером.
Твой пресловутый ямб не по размеру
Мне лично, но покоя не дает
Античный миф, что Ямба - это дочь
Унылой Эхо от урода Пана.
Полно нелепиц матримониальных.
А Сводня кто? Единственная ночь.
Сплетают мойры кружево интриг - 
Узоры без особенных фантазий.
Но Тиха - божество случайных связей,
И Пан - охотник до подобных игр.
Разок и всё - так Пан всегда не прочь.
Тогда ещё не бредила Нарциссом
Нимфетка Эхо. Пан в любви неистов.
Кто мог представить, что родится дочь?
Но факт известный - дочь у них была,
И приходилась внучкою Гермесу.
И странно, что мне это интересно,
Что Ямба в оборот меня взяла.


Не отпускает от себя сюжет,
Но так неповоротлив, словно тема
Чего-то стоит, например: поэмы, 
Галлона кофе, блока сигарет.

Под колпаками собственных страстей
Мы все карикатурны и нелепы.
Не многим отличается от склепа
Храм Эхо - храм ее оранжерей.
Дни напролёт целует лепестки
Цветов холодных и самовлюблённых.
Чужому смеху вторит обреченно
И обреченно сохнет от тоски.

Любил и Пан. И невзаимно тоже.
Он только страх панический внушил.
И никогда Сиринга, свет души, 
Любовное с ним не делила ложе.

Те, что делили, быстро надоели,
Поэтому Пан часто с ними груб.
Любой из них он предпочтёт игру
На тростниковой дудочке - свирели.
Сиринга обернулась тростником,
Чтоб увернуться от его объятий.
В тот миг от горя Пан едва не спятил,
А горе заливается вином.

В вине обычно топится вина.
Пан - первый собутыльник Диониса.
Среди обожествляемых нарциссов
Тоскует Эхо, прошлому верна.
Но проницаем купол миражей.
Слух утончённый дан, её коробит
От звуков жизни: стука, звона, дроби,
От писка, лая, голосов людей.

Нарцисс! Он был... Он был неподражаем.
О, боги! Есть ли участь тяжелей,
Че та, когда ниспосланных детей
Не от своих возлюбленных рожаем?!
Тень звука. Отраженье отраженья.
Нарцисс! Он был! Нарцисса больше нет.
Возможны, но в полнейшей тишине,
Свидания - игра воображенья.


"Уа" новорождённые кричат.
Малюткам в люльках страшно одиноко.
И успокоить по системе Спока
Спешат мамаши беспокойных чад.
Но доктор Спок недолго актуален.
Пустышки сплюнув, вырвавшись из пут
Пеленок, детки на ноги встают.
Как говорится, не было печали,
Да накачали черти - о, террор
Обредших почву пленников манежей!
И стук, и звон, и лай, и гул, и скрежет,
И писк, и смех, и визг, и дикий ор.
А воспитанью поддаются туго:
Несутся, под собой не чуя ног,
Нарциссы топчут за цветком цветок,
Горланят песни, если ставят в угол.


Гомер писал, что удалось развлечь
Служанке Ямбе грустную Деметру,
По принципу ямбического метра
Преобразив обыденную речь.
Богиню сразу рассмешили ямбы.
Меня поправят, если не права,
Но ямбы - это песни на слова,
Что не для гимнов, не для дифирамбов,
И покраснеть заставят пуритан.
Мне кажется, служанка та с пелёнок
Озорничала хлеще, чем чертёнок.
Наследственность дурная: папа - Пан.


Владенья Пана - пастбища и чащи, 
Что значит - воля! Есть, куда идти.
И нянек Ямбе заменил Сатир,
Вот и росла бесёнком настоящим.
Пан часто пьян, но вовсе не подлец.
И несмотря на то, что очень занят -
То нимфы, то пастушьи состязанья -
Таки не забывал, что он отец. 
Папаши Пана дорогой подарок -
Чудесный настоящий тамбурин.
Там-там! Бом-бом! И раз! И два! И три!
Пни глохли от ямбических ударов.
Бил тамбурин - персидский барабан -
Там-там! По барабанным перепонкам.
И вторила неистовой девчонке
Мать, слуха утончённого раба.


Теряем все сокровища, взрослея.
Девчонка, чья стихия - лес и луг,
И вдруг она - в числе дворцовых слуг,
Прислуживать должна жене Келея.
Все, взрослые, сокровища теряем.
Лес поменяв на город Элевсин,
И думать не моги про тамбурин!
Что ж. Каждый шаг из детства - шаг из рая.

Долдонил дятел, ухала сова,
И трепетали заросли жасмина.
Казалось, что на звуки тамбурина
Слетались сами стайкою слова.
Конечно, первым оценил Сатир
(что нянькой был) ругательства задиры -
присвоил жанр, перекроил в сатиру.
Плуты всегда дурили этот мир.

"Уа" перевернулось на "ау".
Жизнь - палиндромов мука и наука.
Куда спешим? Растерянно аукать?
Решительно пакуем свой баул.
Себя считая проходною пешкой,
Мним аксиомой версию свою.
"Уа" перевернулось на "ау".
Орел взлетел и приземлился решкой.

От ритуалов томных меланхолий
Была когда-то Ямба далека.
Что значит - "неизбывная тоска"?
Зачем страданья пестовать и холить?

Сыграл и с Ямбой шутку палиндром,
И в песенках ее возникла рифма,
Напоминая вялый голос нимфы,
Скорбящей непрестанно над цветком.
Тень звука, голос полной пустоты.
Но Ямба повзрослела - стало жаль ей
Заложницу слепого обожанья,
И стало жаль надменные цветы.

Не одиноко быть совсем одной.
Свидания - игра воображенья,
А рифмы - словно просьбы о прощеньи
За шум и гам, за барабанный бой.


Аукнется - откликнется. Игра!
Играют все - никто не знает правил.
Тот наследил, а этот след оставил.
Наследникам - ни пуха, ни пера.
От Ямбы (ее песни на слова,
Что не для гимнов, не для дифирамбов,
Смешившие саму Деметру ямбы)
Моя ж минорно никнет голова.
Одна морока плюс тоска одна
От ямбов этих псевдосатиричных.
Ямб пульсу моему асимметричен.
Нет, Ямба совершенно не смешна.
И нет ни смысла, ни морали в том,
Что я взвалила нА плечи обузу:
Сюжет - баул, что всю дорогу юзом.
Ты Ямба! Мой ямбический синдром!
Прощай же! Возвращайся в Элевсин!
Приснится мне, что завершает главы
Веселый барабанщик Окуджавы,
В руках его - старинный тамбурин.
 


СЛОВАРЬ


О, бедный мой, запуганный словарь,
ограбленный без всякого зазренья, 
тебе я возвращаю киноварь,
нахально изменяя ударенье.

Объелись не блинов, а белены.
Ушла эпоха краденого солнца.
От Киева до самой бузины
я выставлю своих красномолодцев.

Пройдут они, не руша, не круша,
не грабя, не громя и не буяня,
от букваря до устья Иртыша 
я возвращаю вечности румянец,

красу - девицам, сарафан - заре.
Раскрашивает солнце землянику.
Но оглянусь: в несчастном словаре
кумач нелеп, как чужеродец дикий,

а полдники как полночи. Словарь
мой бедный не разжился от того, что
его я нарядила в киноварь,
снабдила самоваром и гармошкой. 

Влечет его англо-саксонский парк.
Бежит он на французские бульвары.
Крутые дуги итальянских арк
целительны душе его словарной. 

Я киноварь калине-малине
оставлю, ставя верно ударенье. 
Тоскует мой словарь по старине
до Вавилонского столпотворенья.
 


ФИЛ И ФОБ
(Из псевдоанглийской поэзии)

Влюбились братья Фил и Фоб
в сестер-близняшек Пат и Мат.
Чтоб исключить подмену, чтоб
не орогатил брата брат,
договорились джентльмены:
прося коленопреклоненно
руки девиц, их обязать
надеть и больше не снимать

с камнями разными колец.
Сапфир для Пат, алмаз для Мат.
Тут был бы сказочке конец,
но Фоб тревожился, что брат
его обманет непременно,
нарушив слово джентльмена,
что не к нему благоволят,
а к Филу обе - Пат и Мат.

Был счастлив Фил, был мрачный Фоб
терзаем снами по ночам,
что ложе брачное, как гроб,
его проглатывает:"Ам!"
Женатый Фил теперь политик,
Фоб - модный психоаналитик
и убежденный холостяк.
Его читатели простят

за то, что старческий маразм
встречает девушкою Мат,
за то, что памятный алмаз
со дня помолвки ей не снят.
Своим племянникам внучатым
Мат кажется чудаковатой.
Самой себе она смешна,
и плакать поздно - жизнь прошла.



КОВЧЕГ

             Надежде Коган

Ныне в бар превращается бор,
Завтра сызнова кашу заварим.
Снова сумерки. Снова отбор.
Встали в пары отборные твари.

Голубь сиз, конюх сир, мерин пег.
Пожинать будет некому лавры.
Доплывет если Неоковчег,
то сойдут на планету кентавры.
 


Надежде

Юла завращалась. Надежда вскружила
Над кружевом роз беззаботной стрекозкой.
И струны звенят все вплоть до сухожилий.
И случай лучится. И грани курьёза

В лучах заиграли острей бриллианта.
И в сердце уснула предчувствий тревога.
На Поле чудес зарываю таланты.
Базилио милый! Побойтесь же Бога!

Позвольте мне вырастить дивное древо!
Плоды его пусть ребятишки растащат.
Юла завращалась наивною девой,
Последней надеждой в моем настоящем.



Любви

Подумала, что впору онеметь,
Но снова слезы брызнули из глаз.
Подумала, что лучше не иметь
Способности прощаться, всякий раз

Мучительно выкрикивая Слово
Банальное, как хлеб, вино и кровь.
По дозволенью Божьему Иова
Терзает Сатана, чтобы "ЛЮБОВЬ"

Тот прохрипел, не думая о рифме,
не думая о страхе и стыде...

Шторм близок, и поэтому брать рифы
Пора, не смея ввериться воде.
 


Вере

Прошусь в костер. Сожги еретикА.
Как беспощаден гнев твой, моя Вера.
Устала я смиренно истекать
горючими слезами.
Гондольеры

откладывают вёсла, и волна
захлестывает горечью соленой.
Но мне открылась истина одна
давным-давно, когда была влюбленной,

как НьЮтону, чей яблочный закон
сначала посчитали парадоксом.
Любовь меня взвихрила высоко
над яблоней и зарослями флоксов.

Тогда-то осенило, что Христос
был не мессией, а простым поэтом.
Шутил, искал, лукавил, ересь нес,
бродя по Иудее...

По России

бродил когда-то Хлебников босой.
Доныне не прочли мы Велемира.
Любой из нас - мессия, Бог, изгой.
Казните нас за Сотворенье мира.
 


Зачем эвенка рассердил тунгус?!

Зачем эвенка рассердил тунгус?!
В сердцах эвенк шаману: Бубен! Бубен!
Обида жжет! Обида что укус!
Агды зови! Агды скорей разбудим!

Агды еще дремал. Медвежий сон
тончал подобно насту под санями.
В весну катилось года колесо.
Агды еще причмокивал губами,

досматривая сон... Но, как набат,
вдруг бубен грянул, бубен растревожил.
Вскочил Агды быстрее, чем солдат.
Он бог эвенков, но слуга их тоже -

хозяин грома-молнии. Сгорит
пусть дом врага! Пусть кровь его прокиснет!

Так падал на тайгу метеорит.
Согласно старой сказке эвенкийской.
 


Бедуины варят кофе...

Бедуины варят кофе.
Раскален песок.
Археолог доктор Йоффе
видит страшный сон.

В тень шатра упал уставший,
от жары сомлел.
Сон, как фильм Хичкока страшный,
в голову влетел.

Топчет город колоссальный
Золотой телец.
Тонкой пленкою сусалит
пряничный дворец.

Драгметаллом раскаленным
спаивает рты.
Бессловесно-обреченно
рушатся мосты

в реку, в Лету, разлилась та
потушить пожар.
Водолазов маски, ласты
на волнах лежат.

Видит жуть, что снится Йоффе,
Всякий, кто не пьян...

Бедуины ждали кофе,
раскурив кальян.

А когда в тоске звериной
Йоффе стал кричать,
пили кофе бедуины -
им на все начхать.
 


Мой тридцать седьмой год...

Мой тридцать седьмой год
был тридцать седьмым и только -
часов холостой ход
да якорем чувство долга.

Роилась надежд тьма -
израильский рай измаял.
А тридцать восьмой май
подобен ведийской Майе.

Где рай, там и мух рой,
а кущи - увы, не рощи.
Расставшись с надежд тьмой
живу и светлей, и проще.

Чтоб соли не есть пуд,
пью мёд ежедневной прозы.
Мне розы опять лгут.
Лгут мая метаморфозы.
 


УВЫ

Не наложИть моею строчкой швы
на рвы - на незажившие траншеи.
Не знаю, у кого просить прощенья,
кто выслушает горькое "увы".

Я жаворонком стала из совы,
не трусила, взлетая на качелях
и в пустоту ныряя Торричелли,
но зря все, зря - в полях зияют рвы.
 



Вы правы...

Вы правы так уверенно, что сразу
налево мне, для правого я - лев*,
который дикий образ дикобраза
увидит в коронованном орле,
который не поверит никогда Вам,
что миром правит Ваша правота,
что в мире флора-кролики-удавы
враждуют, не жалея живота.
Крольчат жалеют в сказке королевы,
удавчики послушны колдунам.
Вы правы, правы, только сердце - слева,
а в сердце - беспокойная вина,
что соразмерна Вашей правой спеси,
что ускоряет дробное тук-тук,
которая дана уравновесить
уверенную Вашу правоту.


---------------------------------
* «лев» (иврит) - «сердце»
 


Разорвать бы...

              Виктору Коноплеву

Разорвать бы вериги интриг,
что опутали сердце,
приструнить любопытство -
не пачкать чернилами нос.
Всех простить, кто в муку для ковриг
подсыпает нам перца.
Со ступней снять копытца,
а с плеч - карнавал домино.

Разорвать бы вериги интриг,
а придворные тайны
вверить Марь-Алексевне - 
той будет, о чем говорить.
В печь швырнуть и мальвинин парик,
и билет на "Титаник",
и в дворцовом бассейне
ключи от дворца утопить.

Разорвать бы вериги, но "бы" -
мертвой хваткой бульдожьей.
Расчлени любо-пытство -
и пыткою станет любовь.
Ни молвы в нашу честь, ни пальбы -
только рябенький дождик...
Каблуки - что копытца...
Сундук несчастливых подков...
 


ТУПИК

Нить ложных тождеств - рифм - тонка.
Клубок - навыкат.
Катился... Но из тупика
стихи - не выход.

Зачем спиралится строка?
Затем, чтоб каждый,
зайдя в тупик, у родника
сдыхал от жажды?

Зачем слезу стопой толочь?
Чтоб подытожить:
слезами делу не помочь,
словами - тоже?

Зачем валяем дурака,
когда понятно:
чтоб выбраться из тупика,
есть ход попятный?

Легко тому, кто налегке.
Два негероя -
останемся и в тупике
шалаш построим.
 


СМЕШНО

Пыталась взойти по бегущему вниз эскалатору.
Людей насмешила. Смешно стало после самой.
Смешно, что ни разу себе не приснилась крылатою.
И даже во сне только падала вниз головой.

Я даже во сне только падала - может, поэтому
пыталась взойти наяву, но опять сорвалась
попытка из ряда не выпасть и рядом с поэтами
поверить, что служит и мне доходяга Пегас.

Когда перед носом смыкаются двери автобуса,
ловлю не Пегаса - сигналю обычным такси.
Смешно осознать, что сама не глобальнее глобуса,
который вращают вокруг его жесткой оси.

Смешно, что не Сеятель - с раннего детства рассеянна.
Теряю себя, и друзей, и ключи, и кашне.
Зато ухожу не отпетой, а только осмеянной.
Смешные слова. Не бывает, возможно, смешней.
 


ИМАНУИЛУ

Я чувствую, что скоро на галеры
Сошлют меня за тяжкие грехи.
Я знаю: загрязняют атмосферу
Бездарные стихи.

Я голосила:"Будьте осторожней!"
Но тут же рот заткнули словом "Чушь".
Отныне рот мой - каторжник, острожник.
Отныне я молчу.

Скажи мне:"Бездарь!" -нА слово поверю.
Смиренно стану рукописи жечь.
Кому он нужен - ад моих истерик?
Пусть их проглотит печь.

Наверное, я чувствую иначе.
Но до сих пор из сердца: то восторг,
то лай, то рык, а то скулёж щенячий,
не знающий про торг.

Не торопись же взвешивать! Измерить
Самой не удалось лавину чувств.
Ввергает в хаос всякая химера.
Как мяч мечусь

в руках Добра и Зла. Зачем играют
душой? За что опять ушла на дно
разгневанная Рыбка Золотая?

Объять нам не дано.
 


Мой вкус непривередлив....

Мой вкус непривередлив: грызь хряща
Не хуже волглой мякоти арбуза.
Все ереси равны. Не хороша
Единственная вера - в слово "муза". 

Оно коробит лживостью лица,
Эфиром платья и скульптурой стана.
Со злобою трущобной сорванца
Отлупит так, что на ноги не встанешь.

Окатит грязью брани площадной,
Бычком с душой затянется и сплюнет.
Прочь заматросит, шайкой за собой
Утянет ливни моего июня,

Фиалки мая, вьюги января
И теремов осеннее убранство.
Насвистывая "Мурку", матерясь,
Уйдет. И не привлечь за хулиганство. 
 


ШАБАШ

Шабаш опять созывает козел Леонардо,
жаждет лукавый себе поцелуев на зад.*
Снова вкус жаб. Снова партии в покер и нарды.
Снова попойка до чертиков желтых в глазах.

Соком дубовым упиться. Подраться с Анчуткой.
Снова послать, когда с лаской полезет упырь.

Ловят агитки нас в партии. Шутка - не шутка,
только везде та же скука, куда ни вступи.

______________________________________
* ЛЕОНАРД - устроитель и глава шабаша, на
котором появлялся в обличье черного козла 
с тремя рогами... Вместо зада имел еще одно
лицо, к которому прикладывались ведьмы.
 


ТЕАТР

В домашнем театре ты - комик и трагик,
я - за режиссёра и зрительный зал.
Сегодня реприза бурлеска "О Праге".
С ума сойти, как гениально сказал

ты старую фразу: "Мы скоро уедем!".
Шепчу тебе, всем станиславским назло,
что верю я, верю во все твои бредни.
Доверие - самый надёжный залог.

В Ломбарде Фантазий, Способных Сбываться,
еще не забыт мой недавний визит...

Мой смех беззаботный душевней оваций.

В антракте подумаю о жалюзи
уже без унынья: бессовестно пыльный
под флёром французского слова предмет.

Тряхнув погремушкой - копейкой в копилке,
уедем в придуманный нами сюжет,

где "Мы" не разбить мишурой бенефисов,
где взгляда хрусталик не смЕнит слюда,
где чувства не смЕнятся играми в бисер,
и речь не вонзится осколками льда.
 


УДЛИНЕННЫЙ ПЕРИФРАЗ

Как хорошо, что некуда спешить
и, оценив достоинство иное,
как хорошо приставшего отшить:
- Я замужем. Оставь меня в покое.

Не допустить, чтоб внес мой деловой
партнер оттенок флирта в совещанья.
Как хорошо бежать к себе домой
быстрее, чем на первые свиданья.

Как хорошо, что ты не упрекнешь
в том, чем родная мама попрекала,
что я, пока разглаживала клёш
помятых строчек, из шести бокалов

чай попила, не мОя за собой,
топя в чифирной жижице окурки,
что рифмочки, как чертики, гурьбой
под волосами, что в кармане куртки

твоей опять проклюнулась дыра,
что я опять не соберусь заштопать.
Как хорошо в субботу поиграть
с тобой в "Слова" - игра такая, чтобы

не забывался русский. Хорошо
три раза нА день закрываться в спальне.
Как хорошо, что, не кривя душой,
зову тебя мужчиной идеальным,

что нам не скучно, что не тянет пить.
Как хорошо, что ты ко мне привязан.
Как хорошо, что до смерти любить
ты тоже - я хочу так! - не обязан.
 


ПЛОТЬ ОТ ПЛОТИ

Ты плоть от плоти. Плоть моя - лишь грунт.
Жизнь-живописец плотными мазками
тебя творит. Приятельницы врут,
что ты похож, что копия, мол, мамы.

Похожи мы? Не знаю. Твой портрет
выходит из-под кисти Живописца.
Постичь тебя пытаюсь. По Торе
ты вправе, мой малыш, уже жениться,

но образ твой еще не завершен
и Живописца замысел не ясен.
Вот годы детства... Помнишь, что влюблен
был в пигалицу рыжую из ясель?

Влюбленность слишком ранняя - эскиз.
Набросков разных собрано несметно.
Возьмешься ли за ум, возьмешь ли кисть,
решившись стать соавтором портрета?

В длину-то выше на две головы.
Волнуюсь о другом, духовном росте.
Но яблонька от яблоньки - увы...
На мой вопрос ответишь ты вопросом.

Жизнь - живописец. Скромный ассистент,
я поступаю строго по указке...
Портрет незавершенный на холсте.
Грунт странно проявляется сквозь краски.
 


ШКОЛЬНИКИ

Мы вместе - вместо. Вместе - вопреки.
Разлук горючих вызубрив уроки,
Прилежно упражнения в упреках
Несправедливых выполнив,
реки

На берег после школы мы сбежим.
Ты школьный завтрак рыцарски отдашь мне.
Забудем, на песке построив башню,
Спряженья ссор, размолвок падежи.
 


ЛЕТО

                  Посвящается сыну Даниэлю

Никогда не скажу: "Это я!!! Мой наряд фиолетов".
Серо-буро-малинов да в крапинку мой гардероб.
Снова выжила в схватке и выжила со свету лето.
Только замерли стрелки часов на отметке "зеро".

Только мечена летом, и лезут из сердца цветочки.
Потому тоже зелень из моих излучается глаз,
вышиваю свои тоже не по материи строчки,
но святым "Это я! Это я!!!" лишь однажды зажглась.

Тридцать первое августа - дата рождения сына.
Схватки были - о боли такой не напишет де Сад.
Птиц в больничном дворе оглушал тогда мой голосина,
проклинающий Еву за грех и ниспосланный ад.

Мух отпугивал вид мой...

Прошед круги ада - потУги,
и увидев росточек - комочек в руках у врача,
и пищанье услыша, - в манере ликующей фуги
"Это я! Это я!! Это я!!!" впору было кричать.

Пролетают лета и меня, горемычную, треплют.
То - летучий корабль, то - грязный кювет бытия.
Миллионы ролей: и тирад, и концертов, и реплик,
но лишь раз полноправно гордилась в душе: "Это я!!!" 
 


Не просто, что просто...

Не просто, что просто мы любим друг друга.
Друг друга - любви круговая порука.
Без пены шампанской,
без розы испанской,
но с первого взгляда и вплоть до испуга.

Испуга, что где-то мы были знакомы.
Во сне? На странице какого-то тома?
Что не для огласки
тишайшие ласки,
что слух режет сладкое слово "истома",

что сердцу неловко от слова "супруга" -
в нем суп на обед и привычная ругань.
Без пены шампанской,
без розы испанской,
но очень не просто мы любим друг друга.
 


Быль фантастичней вымысла...

Быль фантастичней вымысла... Когда
грядущее казалось центрифугой,
в которую враждебная орда
гнала, гонясь, - Спасителем и Другом
единственным являлась ты. Подол
твоих одежд щитом служил. Подранка
теплом ладоней, как живой водой,
ты исцеляла. Словно Самобранка,
служила скатерть старая - её
от бабки получила по наследству.
В тебе одной - могущество моё.
Как неразумно я сражалась в детстве
с тобой за независимость! Войной
пыталась разорвать я пуповину.
Зарвавшись, нарывалась на такой
кошмарище, что явкою с повинной
в объятия твои, в которых штиль,
я падала из одури бедлама.
В кого поверить мне, когда лишь ты -
мой чудотворец? Потому, что... мама.
 


ЗЕРЦАЛО

                                      Б. Г.

Отнесусь ли я, унесусь ли?
Относительно все, относительно.
По степи бегал мягонький суслик,
в норку - нырк, и ужасным Суслителем

выходил из пещеры. Шагал он
по жукам, те кричали:"О, господи!"
На чудесных картинах Шагала
мы на фоне открытого космоса

уносились с тобой. Относились?
Относительно все, относительно.
Что сознание может осилить?
В сенокос крик травинки пронзительный?

2

Появился ты, вот на секретном
я опять зашептала наречии. 
Помнишь ли, как встречал ты карету
на "Студенческой", на "Студенческой"?

Ненавижу мерзавца Гермеса!
Его запах и вид отвратительный!
Ты поймешь... Лучший в мире повеса!
Обольститель ты мой обольстительный.

Я тебя пишу масляным маслом.
Не пиши меня черным по белому.
С губ срывается имя... Погасла!
Не спасти меня, спичку горелую!

3

Не способны увидеть Зерцало,
шестью чувствами не ощутимое:
там я слева направо писала,
здесь же - справа налево.
Ты стимулом

или автором был? Кто же водит
моей ручкой, душой, вдохновением?
Вот оно - наших чувств половодье!
Разум мой в проясненном смятении.

А Зерцало увидим - узнаем,
как ушли динозавр с птеродактилем -
на Земле есть Пещера такая...
Может быть, на классическом дактиле

птеродактиль поет? 
Мы оценим,
может быть, суть левшей инородную.

Сквозь хочу провалиться! Со сцены
убежать, чтобы должность народную
смыть со лба... Относить, относиться
не хочу. Где реальность? Где видимость?
Может, двинуться, сдвинуться, смыться?

Неужели уже не увидимся?
 


ДОПРОС

Попалась хитрая Мойра
в руки Шерлоку Холмсу!
Выслеживал он давненько
преступницу Мойру по миру.

Довольно сказочек мокрых!
У знатока на допросе!
Оставь свои лжесплетенья
бренчащим наивно на лирах.

Ответь, что ты делала в Риме
под именем... Как его... Парка?!
Заставим тебя распутать 
клубок злодеяний жутких.
Опя-ять мифы... Хватит! Не ври мне!
Уже ни статУей, ни аркой
меня не пронять. Двое суток
внимал я твоим прибауткам!

А позже? Под именем Фаты
по Азиям ты проскакала.
Что Фатум всему был причиной -
мне слушать уже надоело.
Али дочь МуххАмада сватал,
и что ты Али сказала?
"Я ФАтима, милый." Личинам 
твоим нет числа. Твое дело

трехтомником стало распухшим.
Проверю еще англо-саксов.
Почти стопроцентно уверен,
что тоже у них наследила.
О, нет! Пощади мои уши!
Все делала ты ради баксов,
талантов и проч. Фанаберия
твоя мне до хрякова рыла!

Была в Скандинавии Норна!
А в Киеве, мать твою, Мокошь!
Но против дедукции с ломом
да с прялкой - что муха на факел.
Все скрипочки, гусли, валторны
и лик свой - такой волоокий -
всё это оставь для дурдома.
А мне здесь выкладывай факты!!!
 


РЕЧЬ

Я поняла, что речь, как речка,
открыв Америку опять.
Обречена. Крещенье - кречет,
но воды Иордана вспять
не повернуть. От Иордана
остался грязный ручеек,
а от безудержных рыданий -
наш скудный нищенский паёк.

Паёк: вода и хлеба пайка.
Мне Голос приказал: "Реки!"
Шалтай-Болтай я. 
Без утайки
теки, река моя, теки...
Неси меня, неси, теченье!
Сама не знаю, что сболтну.
В водовороте изречений
с улыбкой радостной тону.
 


ЛЕГКОМЫСЛЕННО...

Легкомысленно рада я
бандерольке, приплывшей от мамы.
Не два тома Цветаевой,
Пастернака - три, два - Мандельштама,
а иную Вселенную
я беспечно впустила в квартиру,
под ногами разверзшую
кровожадные черные дыры.
Зеркала - дзынь - и вдребезги!
Купола... 
Это солнцетрясение!

Лучезарные ереси
для души, превозмогшей спасение...
 


Совести вести...


                           Твой мир, болезненный и странный,
                           Я принимаю, пустота.
                                 О. Мандельштам

Совести вЕсти. Дым коромыслом
от сигарет.
Грешная жизнь не наполнилась смыслом.
Нет его. Нет.

Осипа слышится голос осипший.
Что Мандельштам?
Что с того, что он мелодии слышал?
Там-тара-рам.

Слышал он стоны двадцатого века.
Век-изувер
выл на луну, проклинал человека.
Раненый зверь.

Выл на луну, где нефритовый зайчик...
Этот Юй-ту
древнекитайскими мифами зачат.
Пестика стук

эхом с тех пор... И под древом коричным
зайчик толчет
зелье бессмертия круглогодично.
Наперечет

те, кто с луны слышат мерное эхо.
Что Мандельштам?
В ухо оглохшее лезли помехи:
там-тара-рам.

Вот и теперь какофонию слышит
ухо мое:
вой, воркование, крики мальчишек,
кранов нытье.

Не уловить постук пестика мерный.
Кофе остыл.
Совести вЕсти. Лик Осипа нервный
из пустоты.
 


ДВОЙНИК
(из цикла)

2 

О, Господи! О, Господи! Ого,
как сердце реагирует на кофе.
Приблизилась пространственно к Голгофе,
по возрасту - к Елабуге. Огонь

ресницы опалил искавшей брод,
когда трубили трубы, надрываясь.
Нам врали в детстве: нас приносит аист.

А кто меня обратно заберет?

3

Рябины жар! С ним градусника ртуть
Не меряется, и не измерим
Юдольный путь: и клевера напутье,
и блеск перстней, и папиросный дым.

Как беспощаден нрав самоубийц!
Их капюшоны черные без лиц
Мелькают тут и там. Но ты сама,
Загородившись томиком Дюма,
Жила на полке и звала, звала:

- Мы вольные! Крыла-а-а! До дна! Дотла-а-а!

Заканчивались май и пятый класс.
Грех любопытства и...Соблазнена!

И в хоровод - в кольцо твоих проказ:

- Дурная мать, но верная жена-а-а!

Зачем так рано разум мой спалил
Твой черный ненасытный пилигрим?
Зачем не позже? Лучше - никогда!
Чрезмерна для меня твоя беда,
Смертелен упоительный мотив,
Галоп трех перепутавшихся грив.
Вторичности клеймо: не стих, а крик.
Изыди прочь! Зачем тебе двойник? 
 
4.

И сын мой возмужал,
да я не повзрослела.
Похожа на ежа -
щетинюсь то и дело.
Похожа на щенка -
хвостом виляю встречным
до первого пинка,
который обеспечен,
как правило. В ежа
тогда я превращаюсь.
И сын мой возмужал -
теперь ему прощаю
привычные пинки,
обычные обиды.
Сместились позвонки,
но с заданной орбиты
сойти не удалось.
Марина! Мне понятны
и страсть твоя, и злость.
От шарканий галантных
воротит и меня.
И мне в кусте сирени
мерещится родня,
и хочется на стены
лезть - к черту маникюр!
Кипение в аорте.
Я из последних дур.
И к черту всех вас, к черту!



ИМЯ

Все рифмы исчерпаны? Звук без сурдины
зовет неизбежное имя...

Крылом ли? Пером ли? Пусть даже куриным.
К эпитетам птичьим льнет имя...

В шараде "морского пейзажа картина"
шифруется бренное имя...

Девичий талмуд, ворожеи седины -
все злое и страстное имя...

В мелодиях Глинки, фантазиях Грина
да неупомянуто имя...
 


Что прошептал...

Что прошептал Неистовый Ван Гог,
когда уже до точки изнемог?

Сизифом сизокрыло и облезло
шепнул: "Напрасно всё... Всё бесполезно". 
 


Избранные - без брони...

            Памяти Ксении Некрасовой

Избранные - без брони...
Осыпаемые бранью,
пробираются они
сквозь уверенность баранью.

Без кольчуги, без щита -
сквозь враньёисповеданья.
Беззащитная тщета
раненного дарованьем...

Защищенные от ран
собираются в собранья
сочинений, граждан, стран -
дрянь сегодня многогранней.

Их собор - как броневоз,
воз утрОенных стараний...

Только избранные - сквозь
сито их соборований.
 


ВСЕ ТИП-ТОП

                Памяти Леонида Губанова

Всё тип-топ, а точней - всё не так.
Кровь портвейна - пятном на граните.
Приходил за тобой санитар,
а ты думал, что ангел-хранитель.

Простынями вязали тебя.
Колокольни молчали трусливо.
Разливалась души литиЯ
самодельного всё же разлива.

Речь - в разлив! Не граница - гранит,
берегов туполобых барьеры.
Всё тип-топ у кого, Леонид?
Храм твой собран из кубиков серы.

Речь в разливе твоя, Леонид.
ГлубокО разливанное море.
Лал портвейна - румянец ланит.
Ангел вороном спит на заборе.
 


Распяли путь...

Распяли путь, поэтому распутье 
досталось мне. Тот Самый Перекресток.
Жизнь - госпожа мне! Грустный лилипутик,
я - также непослушный переросток

в ее глазах... Она меня зажить
взялась в свои суровые каноны.
О, госпожа! Держи меня, держи!
Дерзка твоя раба, неугомонна,

но добегает снова до распятья,
не испытав ни капли куража...
От чехарды, от классиков, от пряток
я очень утомилась, госпожа!

От шашек и от шахмат - тоже. В покер
мне не везло. Другие пусть блефуют!
О, госпожа! Ты не ко всем жестока!
Прости беглянку! Новую строфу я

начну в девятый раз. То, что тринадцать
строф будет в сумме, - не моя забота.
Отныне не прощаться - извиняться
мне пред тобой... Преодолев зевоту.
 


Обмен самообмана на обман

Обмен самообмана на обман -
прыжок из полуобморока в морок,
когда уже не действует стоп-кран,
с огромным перебором врут приборы.

В агонию летят вагоны дней 
(в окно бы! да заклинило затворки)...

Средь горестей, сгорающих в огне,
и в пекле мы шепнем друг другу: "Горько".
 


Молчи...

Молчи о, свет мой,
Зеркальце! Не вякай!
Обличье ведьмы
видимо. Но всяким

созданьям зрячим
зренье изменяет.
Лица не прячу,
только принимают

меня за фею
или за гадалку.
Всей лжи кофейной
мне для них не жалко.

Хрусталик глаза
создан для обмана,
чтоб метостазы -
те, что постоянно

жрут то, что вечно, -
смертный не заметил.
Но все увечно...
Зеркальце! Ответам

твоим не верю,
свет мой, и не вякай.
Ты страж у двери
входа в Мир Инако.

Ты отражаешь 
все поползновенья,
вмиг пресекая
мысли о вторженье.

Не лги о, свет мой,
Зеркальце! Вопросы
пущу на ветер,
доживая просто,

играя гаммы...
Зеркальце! Не вякай!
Тень за ногами
тянется, как якорь

вниз тянет... Значит,
нечего пытаться
смотреть иначе,
в Мир Инако рваться.
 


На небо шла...

На небо шла - вышла на дно.
Не пальмы виновны, а память.

Как грозди, что станут вином,
Ямб всеми своими стопами
Топтал и плясал, чтоб отжать
Все соки, все силы, все слоги.

За уксус голимый в ковшах,
За кукиш плута в эпилоге,
За жмых - достояние ям,
За Бахуса вакх-тарарахи
Избитый - влачащийся ямб.

Небитый хитрец амфибрахий
Ликует, что битый везет
Его безударные слоги.
Везение - радость за счет
Везущих, смешных и убогих,
Которым всегда ни шиша -
Пьют уксус любых начинаний.

Но гулкий ямбический шаг
Рассеянно Вечность чеканит.
И вечному вторят та-та
Часы, и дыханье, и сердце.

Со дна так близка высота,
Что память в заоблачном скерцо
Ни пальм не желает, ни ламп,
Что в стихотвореньи нечайно
Воспет амфибрахием ямб - 
Избитый, седой и печальный.
 


Возрожденье сошло на барокко...

Возрожденье сошло на барокко.
Перезрело прозренье в презрение.
С губ моих не сорвал ты "Будь проклят",
и не сыграна Анна Каренина.

Подозренья дошли до мороки
nuda veritas (из Горация)* -
не нажать на картонный курок и
глянцевать пышный пшик декорации.

И позировать начали строки -
мол, разорвано прошлое вздорное.
Но зеркальная муть полировки
отразила любовь беспризорную -

жалкий вид истощенной сиротки.
Отразила как ход атакующий.
И манерно позируют строки,
декорируя вычурность ту еще.

-------------------
* nuda veritas - (нУда вЭритас) - голая истина
 


Судьба судила - не ссудила...

Судьба судила - не ссудила
монет молчанья золотого.
Роняю в грязь речного ила
я серебро за словом слово -
на дно стремятся, словно камни...
Судак веление судачье
глухонемыми плавниками
мне промаячит, но удачи
уже не жду... Судьба садила
в тюрьму ли, в трюм речного судна -
какая разница? - ссадила
на бережок совсем безлюдный.
Уже никто и не судачит,
уже лицо мое забыли...
БессрЕбряно - не надо сдачи -
топлю слова в утробе ила. 
 


БЛАГОСЛАВЛЯЯ БЛИЗКИХ И ДАЛЕКИХ

Поблекшее тиснение на корках.
Стеллаж скрипит под тяжестью булыжной.
Им был обязан самым лучшим Горький -
так утверждал он. 
Ты же - только ближним

обязана... И близким, и далёким...
Души чужой неизмерима ёмкость.
Твое сердечко начинает ёкать
по-заячьи всегда, 
когда в потёмках

чужой души... 
Не пролистать страницы
от корочки до корочки,
не вызнать,
кто будет откровенно веселиться,
а кто рыдать - на скорой нашей тризне.

Чужие души интересней книжек:
такие па и столько экивоков!

Зачем же бисер слов ты снова нижешь,
благославляя близких и далёких?
 


Вдохновение! Ты...

Вдохновение! Ты
поступаешь со мной беспощадно:
разрушительным смерчем 
ты в сторону города Оз
направляешь мой дом
жестяной с милой детской площадки,
оставляя родным
водопады мучительных слез.

А когда к высоте,
к тошноте привыкаю учено,
атмосферных явлений
начав понимать голоса, -
больно наземь бросаешь...
И вновь
глуповатой девчонкой
возвращенье домой
мне протаптывать через леса.
 


МАСТЕР И МАРГАРИТА

Не в столице -
в провинции,
мечтая о принце,
Маргарита росла,
и казалась всем милой.
В королев наряжалась.
Подробно и в лицах
пересказывать пьесы
и книги любила.

Маргарита росла -
рисовала, писала.
Одинокие куклы
валялись в корзине.
Кто мог знать тогда, что
ледяные кристаллы
этой девочке-умнице
сердце пронзили

еще в пору младенчества...
Снежная вечность
избрала себе снова 
невинную жертву.
Маргарита любила
наряды, колечки,
но сильней, чем о принце,
мечтала...
быть первой.

Будней быт ей казался
вознёю мышиной.
Совершенства идея
душой управляла.
И тянули, манили
вершины, вершины,
и обыденность прозой
своей утомляла.

А когда, одолев
свою первую гору,
из ледышек слог ВЕ
Маргарита сложила.
Ей пожал руку Воланд -
тот самый, который
мастерство очень ценит...
И всю до прожилок

Маргариту сковало 
тогда хладнокровье.
Монстр Мастеромарг -
воплощенье исканий.
И душа умерла
под тяжелым надгробьем -
восхищенных потомков
рукоплесканья.

Не писала я басен.
За менторский тон мой
не судите - само,
как ядро из ореха:
совершенство и вечность,
как смерть, монотонны,
а душа испарится, 
лишившись огрехов.



Бог голоса не дал

Бог голоса не дал. Голосовать -
Не голосить. И за царя Гороха
Отдать могу. С плечами голова
Не очень дружит. Ежедневный грохот
Предвыборно-футбольных новостей
Мне портит слух. Я Голоса не слышу.
Я отстающей самою в хвосте
Любых движений. Ветер не колышет
Мои хлеба. Я сеятель и жнец
Своих, другим ненадобных колосьев.
Я не со всеми. Я и не жилец
На этом свете, может быть, колеса
Уже обезобразили меня.
Уже мой репродуктор обесточен.
Пожертвовать - но что?! - на злобу дня,
Когда до крошки всё - на милость ночи?
Я чувствую, что нынешний Дедал -
Подлец, и лабиринт его - руины.
Ору я "Нет!" - Бог голоса не дал.
И шум колосьев глушит писк мышиный 



ФИМА

То ли глюк, то ли сон, то ли фильм,
Только память фрагмент удержала,
Что являлся ко мне серафим 

Шестикрылый, вестимо. Ни жала
Не пожаловал мне, ни ко рту
Угольком не притронулся. Просто -
Мимоходом, почти налету -
Комплиментик засаленный бросил.

Эх ты, Фима! И ты - комплиментик!
Словно я - заурядная дура.

Строго ангел сказал: "Пациентка!
Встаньте в очередь на процедуры!"
 



КАЙ

Со страстью ледяной мальчишки Кая
Жизнь и любовь - за поиск бесконечный.
Священный смысл созвучий извлекаю
Из хаоса бездонного наречий.

Работа - как и всякая иная.
Изноется согбенная спина.
С жестокостью слепой мальчишки Кая
Забуду я родные имена,

И запах роз, и соловья рулады -
Банальных истин неизменный вкус.
Неправда, что бессмертия не надо,
Неправда, что забвенья не боюсь,

Неправда, что служу первоосновам.
Кай вырваться и выжить был бы рад,
Но цепкое в него вкогтилось Слово.
Мальчишка Кай - он раб. Ничтожный раб. 



Проклятие проклюнется из клятв...

Проклятие проклюнется из клятв
в любви да подлинной...
Цыпленок выйдет едко языкаст,
клюваст преподленько.

Накрутит нервы, выкрутит, взвинтит.
Забыв пророчества,
оценим наконец-то аппетит
бумаготворчества

любого... Неэтично обелять
стихосложение.
Проклятие - петух горючий для
самосожжения.
 


За душою - душа, на душе - ни души

За душою - душа, на душе - ни души.
Но саднит незажившая родина.
И на мамину кухню манЯт беляши,
чай с вареньем из черной смородины.

А еще бесподобны ее голубцы.
Слишком пресен вкус местного лэхема.
Врали в детстве мне: предки мои - кузнецы.
По рассказу Шолома-Алейхема.

Там застольные песни, душа, хороши!
Не любить мне ни Фроста, ни Одена.
За душою - душа, на душе - ни души.
Вот и всё, что осталось от родины.
 


ЯБЛОКИ, ХАЛА И МЕД


            Весь огромный мир - это очень тоненький мостик,
            поэтому главное - ничего не бояться.
                        Из популярной ивритской песни

Прутиком трупик шмеля со скамеечки
скинула, шлепнулась на
"татуировкой" пестрящие реечки
и догадалась: "Весна",
высчитав сумму "ИсрАэль плюс Ксения"...

Только какая весна,
если в витринах плакаты осенние
"С праздником Рош-а-Шана"?

Всё перепуталось: вёсны и осени...
Глупо себя укорять,
что среди роз вижу белое с просинью -
"Мартовский снег" Грабаря.

Вечнозеленые будни и праздники -
фон для зеленой тоски.
Да и снега тоже...

Значит, без разницы,
где под ногами мостки
рухнут, и чавкнет трясина болотная.
Слышала, всех это ждет...

Значит, бежать в кутерьму новогоднюю -
в яблоки, халу и мёд.
 


СТАРОЕ ТАНГО

Утомленное солнце. Полумертвое небо.
Я люблю свою землю больше высших чудес.
Я люблю вкус редиски, запах черного хлеба,
Бор сосновый и, господи, светлый лиственный лес.

Я люблю все пушистое, что ласкает ладошку,
И младенческих попок ароматный атлас.
Жаль, что милый не любит это блюдо - окрошку.
На ржаных бы на корках настояла я квас.

Утомленное солнце. Надоевшее море.
И кричаще скучающий и хохочущий пляж.
Здесь небесные странники не расскажут историй.
Здесь для них летний воздух изуверски палящ.

Солнце, небо и море. Что же плачу по лесу?
По кукушкиным слёзкам? По опятам на пне?
Как вчера увлекала Палестинская пьеса,
так Петрушкой на ярмарку нынче хочется мне.



Одиозно одиночество

Одиозно одиночество.
Мина на лице.
Ни отечества, ни отчества
при живом отце.

Предпочтенье невозможное
родины из двух.
Что не слОжено - то сОжжено.
Кроме оплеух.

Что не выжжено - то вычтено.
Кроме воронья.
То, что веры половинчаты, -
так сотворена.

Сонатину водосточную
переврал фагот.
Предсказанья сбЫлись с точностью
до наоборот.

Ни отечества, ни отчества.
Лето круглый год.
А за честность вместо почестей -
камни в огород.

И заплакать в трубку хочется:
- Папа, будь здоров!
Радость вычищена дочиста
ради красных слов.
 


КЛЕВЕР БЕЛЫЙ, КЛЕВЕР РОЗОВЫЙ

Клевер белый, клевер розовый
в Палестине апельсиновой
после зимних ливней с грозами
и до зноя непосильного.

Здесь какими же ветрами он,
клевер белый, клевер розовый,
с той земли, где море травное,
острова колков березовых?

Там еще бураны снежные.
Здесь разгар весны мимозовой.
По макушкам глажу с нежностью
клевер белый, клевер розовый.
 


Деревья надо знать по именам...

Деревья надо знать по именам,
чтоб приняли в свой круг, признали близкой.
На улице смотрю по сторонам.
Вот кедр, но почему-то не сибирский.

А с этим я знакома - кипарис.
Пирамидальный и высокомерный.
Мне кажется, что он авантюрист
космический, играющий в астерий.

Акация - не куст - слонопотам. 
К такой бабище можно прислониться.
Деревья надо звать по именам,
чтоб углекислым газом не травиться.
 


НЕ ЗОВИ МЕНЯ, ГОРОД

Не зови меня, город,
в тайны каменных норок,
где под ноль всех сограждан стригут.
Отпусти к речке Оре,
где цветастый пригорок,
где черёмуха на берегу.

Трем аккордам дворовым
в освещеньи костровом
подтанцовывал карий стригун.
Было пламя бедовым,
и от света багровый
поцелуй я с тех пор берегу.

Не запри меня, город,
в лабиринт коридоров,
где астерии нас стерегут.
Брось меня светофорить!
Отпусти к речке Оре,
где черёмуха на берегу.
 


ВЕСНЫ ДИКОРАСТУЩИЕ ЗАМАШКИ

1.

Весны дикорастущие замашки -
бурьяна бунт, восстанье сорняков.
Окрестности захвачены ромашкой,
но только желтой вплоть до лепестков.

Не выдержит империя атаки,
и, пурпуром забрызгав желтизну,
на трон взойдут пленительные маки
торжествовать короткую весну.

Кого щадят шарафы и хамсины?
До пыли изведут весенний бунт.
Дыханье огнедышащей пустыни.
Навряд ли уцелеет что-нибудь.

2.

Весною желтоцветье доминантно.
Аптечная ромашка в белом венчике
среди своих товарок - эмигрантка.
Землячка, но к добру ли мною встречена?

В пейзажах экзотических Востока,
где кактусы соседствуют с оливами,
мне наша встреча кажется жестокой.
Блажь ностальгии - дурь моя сопливая.

3. 

Как глупо разрыдаться над ромашкою
и плакаться в её жилетку белую,
что всё перевернулось вверх тормашками,
что всё до отвращенья надоело мне.

Всё наизнанку - даже солнце реверсом,
но плакаться - нечестно и неправильно.
Тюльпаны расцвели на Крайнем Севере -
на самом крайнем севере Израиля.
 


БОГОМОЛ

Искусство - из куста извлечь усы -
не требует особого искусства.
ИстИкают истекшие часы,
но жизнь богоискательством изустным
останется...
Зеленый богомол
неведомо мне как проник на кухню.
Ты зА руку меня - не трогай, мол,
он - не кузнечик, он - Кузнец!
И тухнет
в квартире свет. Но фосфором во тьме
мерцает силуэтик Богомола.
Урчит священный трепет в животе.
Рука - к аптечке, чтобы корвалола
флакончик отыскать, чтобы унять
утробный страх... 
А некто в это время
записывает формулы в тетрадь
контрдоказательств к старой теореме.
 


Фальшь в воркованьи голубков...

Фальшь в воркованьи голубков -
Что горечь в кваканьи лягушек.
Надежда, вера и любовь
Гадали на кофейной гуще.

Под абажуром мотыльков
Безвольных крылышки шуршали.
И зябко ёжилась любовь,
И куталась в цыганской шали

От прорицаний, что она
Читала в лужице на блюдце:
Чертополох и белена
Всех эволюций, революций,

Галлюцинаций... И тогда
Любовь сбегала, хлопнув дверью,
И возмущенным "Ерунда!"
Ее напутствовала вера.

Но начинал скрипеть паркет, 
И ветер шевелил портьеру.
Тогда, забыв про этикет,
Вдруг в страхе испарялась вера.

И оставалась лишь одна,
Чтобы за всеми вымыть чашки.
Надежда, где ты? Тишина.
Сквозняк. И двери нараспашку. 
 


НЕВЕРНАЯ ЖЕНА ИЗ НАЗАРЕТА

Неверная жена из Назарета,
Ты пречиста.
Затворены, чтоб не сболтнуть секрета,
Твои уста.

Иная, нарушавшая запреты,
Заклеймена.
А ты с младенцем в ореоле света.
О, времена.

Был плотник - стал сапожник. Ркацители -
Его вино.
Неверная жена в его постели.
Немудрено,

Что грех, и кровь, и прочие приметы
Повторены.
Двуличны наши истины. Ответы
Нам не даны.

Псалмы и гимны петы-перепеты.
Все клевета.
Возьмись за кисть и не пиши портреты.
Как Левитан.
 


Мы не знаем, кому мы служим...

Мы не знаем, кому мы служим.
Верим в ложь, исповедуем скуку.
И бензиновой радуге в луже
приковать позволяем свой взгляд.
Мы не знаем, кому мы служим.
Башмачки можно сбросить без стука.
Но без стука не на пол, не в рожу -
прямо в пропасть они полетят.

Мы не знаем, кому мы служим.
Наши встречи во имя разлуки.
Нас выводит кривая дорожка
на Кудыкину гору, туда -
где уже не дождит и не вьюжит,
где спектральным анализом звука
извлекается свет непреложный,
и свое триединство вода
обретает... Кому мы служим,
мы не знаем уже.
И не нужно. 
 


ЗАКУЛИСЬЕ

В шипеньи рысьем, тявкании лисьем
печаль услышу... Я увижу нежность
в оскале... Но не нужно. В Закулисьи
зверье ручное. Комнатный подснежник

цветет себе в компании гераней.
Все дышит миром в Закулисьи славном:
ни кнут, ни пряник ближних не тиранят,
а шприц - со всякой всячиной в чулане.

Идиллия - ни плач, ни канонада,
ни крик зверей покоя не нарушат.
Не поднимайте занавес! Не надо!
Я и сегодня непременно струшу

В шипеньи рысьем, в тявкании лисьем
печаль понять. Они внушают страх мне.
Позвольте вновь укрыться в Закулисьи!
Не выйти в свет... И пусть никто не ахнет

от восхищенья. Пусть не крикнут:"Браво!".
Я выбираю девочку Алису.
Пусть добрый дядя фабулу направит
из Зазеркалья прямо в Закулисье! 
 


Не стоит огороды городить

Пою тебя, загубленная жизнь!
Самоубийцы, бражники и шлюхи,
Меня прельщает ваш сюрреализм.
Вы жертвы крайностей, но не рабы краюхи.

Не стоит огороды городить,
И щели в стенах конопатить паклей.
Меня зачем-то вынудили жить
И жизнь в себе уничтожать по капле. 
 


Старинных романсов душа захотела...

Старинных романсов душа захотела,
Наивных восторгов и выспренных слов.
И довоплотилось... И шар пустотелый
Наполнился вдруг мишурой пустяков.

- Ах, Юлечка, ах! - И душа трепетнула,
Прозрачные крылья раскрыл мотылек.
И Невским проспектом стал грязный проулок,
И севером милым унылый восток.

- Ах, Юлечка, ах! - Не фальшивьте, поручик!
Какая Вам, к черту, я Юлечка-ах?!
Банальный романчик наш так же закручен,
Как пошлые букли в моих волосах.

Старинных романсов сюжет простодушный,
И грусти услада, и слез благодать -
Все так архаично, до одури душно,
И скучно, и некому руку подать
 


Я еще помню косые дожди...

Я еще помню косые дожди.
Течь обнаружилась в стенке. Обои,
не удержав тогда струи воды,
мне предъявили обличье сырое.

Я еще помню, что ветви дерев,
стукнув застенчиво в окна, любили
обыкновенно шепнуть мне привет.
Я еще помню, что автомобили

Возле подъезда давали сигнал:
- Мы за тобой! Просыпайся, засоня!

Город мой, город. Меня ты не гнал.
Ты и лица моего не запомнил.

Гонят того, кто был некогда вхож.
Правда, что я не входила в число их?
Ни сознаваться, ни наглую ложь
Опровергать совершенно не стоит.

Я еще помню бревенчатый дом,
библиотеку напротив детсада.
Не приведи, Бог, оставить Содом!
В столп обращусь ради этих фасадов.

Я еще помню бревенчатый дом,
и негатив его в памяти светел.
Город! Спасибо, что ты не Содом -
вот оглянулась, а ты не заметил.



Найдя забытый адрес...

Найдя забытый адрес, навестив
воспоминанья, все же не надейся,
что недоразуменье - лейтмотив
всех завершенных занавесом действий -
способно разрешаться иногда.

Откликнувшись на трель звонка дверного
через цепочку, древняя мадам
ни новым фактом, ни нюансом новым
не наградит. Вернешься в маету
столичных улиц, людных до рассвета,
кленовый самолетик на лету
подхватишь, и с развитием сюжета
смиришься, и раздумаешь искать
причинные и следственные связи.

Ботинки отряхнутся от песка,
чтоб шлепать дальше по липучей грязи.
 


Я снова плету кружева

Я снова плету кружева
из слов, сновидений и стонов.
И щедрой вплетаю рукой
я нить Ариадны в узор.

Взлетают, как птицы, слова.
Лишь взмах... И не птицы - горгоны -
в зловещий сбиваются рой,
роняют свой каменный взор.

Мои бумеранги - слова.
Суметь бы - да я неумеха -
взлетевшими, как воробьи,
словами тебя не задеть.

Не я доплету кружева,
без слов залатаю прорехи.
На теплые плечи твои
накину ажурную сеть

не я...

1998
 


Я еду в Рамле через Лод...

Я еду в Рамле через Лод.
По странной прихоти начальства
Негаданно мне повезло
Понюхать вольный воздух странствий.

Сменить Одно-и-то-же дней
На незнакомые пейзажи.
И в окруженьи пустырей,
чей вид жарой обезображен,

почувствовать себя одной
из в угль иссушенных былинок,
чью свежесть выпил желтый зной,
чей стебль, изломанный хамсином,

утратив юность, приобрел
изящную ажурность линий
и золотистый ореол
всепоглощающей пустыни.

Прочесть и горечь, и восторг,
и неизбывность в этой драме,
и счастье... Несмотря на то,
что полчаса езды до Рамле.
 


Нечто превращается в ничто

Нечто превращается в ничто.
Все, что я вчера насочиняла,
Оказалось детскою мечтой,
Прячущей лицо под одеялом.

Кажется, что падаю ничком
В облака над яблоневым садом.
Нечто превращается в ничто.
Так ему, наверное, и надо.
 


Зачем не свел меня с ума...

Зачем не свел меня с ума,
а вразумил и образумил?
Но догадалась я сама,
что каждый шаг наш наказуем,

что каждому отпущен срок,
что от тюрьмы не дам зарока...

Благоразумие - исток
всех существующих пороков.
 


ИЗ ЛИРИКИ АЛЬБОМНОЙ
(из цикла)

 
1

Язвительный и желчный мой любовник!
Глаза твои - глаза Тулуз-Лотрека.
Пусть цикл мой "Из лирики альбомной"
Не завершится шаржем на калеку.

Насмешливей, вульгарнее любой из
Недорогих натурщиц на Монмартре,
Я не хочу быть мраморной по пояс.
Рисуй меня в запале и азарте,

Тасующей колоду, пьющей пиво,
Хохочущей, жующей шоколадку.
Рисуй, пока натура терпелива,
Художник мой, уродливый и гадкий.


2

Любить самозабвенно, одержимо - 
Большая роскошь ныне. Не до жира!
Ты терпелив был, словно психиатр,
Да вот нарушил клятву Гиппократа.

3

Я Шиллера "Коварство и любовь"
Читала в детстве, но теперь забыла.
Мне возжелалось накупить обнов,
Развеселить ехидную Сибиллу.

Хихикает беззубая карга.
Ее гадючьих не хочу пророчеств.
Тревожно и торжественно орган
Звучит в мозгу. Бессовестно просрочен

Счет за былую воплощенность снов. 
Пристыжен греховодник Казанова.
Шалею от дурмана вечных слов
И облачаюсь в дивные обновы. 


3

Стихов мажорных простенькая тема,
Без наворотов славный их язык.
Мне, беглой одалиске из гарема,
Мне, ощутившей похоти изыск

И страсти унизительную власть,
Простительно ли душечкой наивной,
В оборочках из белого поплина,
От собственных фантазий ликовать? 


4

В моих слегка кокетливых стихах
На каплю правды - капля ремесла.
В моих слегка данаевых дарах -
Немного запоздалая весна,

И майский дождь, и суеверный страх,
Что форточка уже растворена,
Что я на канареечных правах,
Что я на волю выпорхнуть должна. 

6

Не смотришь в лицо мне. Еще ли? Уже ли?
Не слышишь звенящий во мне колокольчик.
Но я раскачала до неба качели,
И тучи, как пена, под нами клокочут.
Что юбка взлетает к лицу - неудобно,
Но мы, словно в цирке над плоским манежем,

Жонглируем едкими шутками, чтобы
Закамуфлировать скуку и... 
нежность,

Смущенье и грусть. 
Тормозятся качели. 

Мы сходим, но твердь 
стала шаткой и зыбкой. 

Вернусь без оглядки 
на холст Боттичелли,

Посмотришь вослед 
с виноватой улыбкой. 

8

Наш путь, сойдя с дорожки беговой,
Настойчиво спрямляешь, мой упрямец.
И стыд - не пасть до ямы долговой.
И воля - околеть в сортирной яме.
 


МНОГОГОЛОСЬЕ

Я предана вам. Предана я вами.
Многоголосье в трубке телефона.
Есть в пошлом расставании друзьями
Свой энный измик. Я не примадонна
С подмостков энских, чтобы обольщаться.
Не одалиска, чтоб совсем не верить.
Пока, мой фрэнд! Наверное, прощаться -
Мой божий дар. Но хлопнувшие двери
Имеют свойство открываться снова.
Из сора фраз насмешливых и грубых
Отсеется единственное слово,
Которое запнувшиеся губы
Не выговорят в трубку телефона...
Теперь мы можем обойтись словами.
Не одалиска и не примадонна,
Я предана вам. Предана я вами.
 


ОБЛАКО ПО ИМЕНИ РЕВЕККА

Из лап кровавых сумрачного века
Мы, могендОвид вырвав, чудом живы!
Над нами облако по имени Ревекка.
Взгляни, прости, узнай нас, баба Рива!

Побаловать, понянчить, побаюкать
Нас не смогла ты. ПрОклятое гетто!
Погладь глазами порусевших внуков
И снизойди на стихшую планету -

Планету в кровотОчащих коростах...
Твою слезу поймаем мы губами.
Спаси от повторений Холокоста!
О, седенькое облако над нами!
 


БРАВЫЕ МАРШИ

Епископов круглая шапочка -
копия кИпы*.
Косынки монАхинь -
сродни покрывалам арабок.
Мы разобщены
на подмножества,
фракции,
типы.
А Некто с трибуны
любуется этим парадом
идУщих нестройно 
и в асимметричных колоннах,
а Некто ликует 
от разноязычия речи.
И трудно поверить, что некогда,
до Вавилона,
был шаг марширующих 
выверен и безупречен.
И трудно поверить,
и верить - напрасное дело.
Никто на трибуне
ни капельки не опечален.
Мы более схожи друг с другом,
чем нам бы хотелось,
но гоним своих,
а чужих, как своих, привечаем,
запутавшись в описях
признаков сходств и различий...
Заметив оплошность,
мы сами с собою лукавим,
что прочно 
рядами своих
ареал ограничен,
что лишь чужаки
полегли
во вчерашней облаве.

Дитя неразумное, 
крикнув: "Да это же наши!", -
схлопочет затрещину.
Радостны бравые марши!
Идет впереди нас
не знавший раскаяний Каин.
Пусть Тот на трибуне
себя самого упрекает.

1999

________________________
* кипа - ермолка - головной 
убор религиозного еврея
 


Под взглядами пытливыми старух...

Под взглядами пытливыми старух,
Облаянная бдительной болонкой,
Вошла в подъезд, и стойкий русский дух
Поплыл навстречу - кто-то самогонку
Готовил к свадьбе или просто так:
Без повода, без смысла, без просвета.

В квартире обитала пустота,
Шурша магнитофонною кассетой,
С которой стерли запись. Позабыв
Ключ в скважине и шубу на пол сбросив,
Подумала зачем-то, что с откоса
Скатиться веселей, чем под обрыв,

Что непременно к слову "хорошо"
Язвительные просятся кавычки.
Подумала, что думаю еще -
Без повода, без смысла, по привычке.
 


Что такое диффузия

Что такое диффузия -
изучала на собственном теле,
Расплавляясь и плавя
уста, устремленья, устои.

Вертикальные плоскости,
отражая скользящие тени, 
тормозили их бегство,
и комнат пространство пустое

наполнялось движением
двуголовых, свободных от плоти.
Наблюдая их, я
вычисляла, как игрек искомый, -
что такое коррозия.

Вспоминала сказанье о Лоте,
уводившем жену
с дочерьми из родного Содома.

Что такое иллюзия -
догадалась, взлетев над годами
и проснувшись от страха,
что нет мне ни права, ни силы.

Все не срублено Дерево,
чтоб его золотыми плодами
отравилась сама
и еще одного отравила.

Отравляет, как опиум,
яд понятий, градаций, абстракций.
Вытравляется суть 
раскаленными клеймами кличек.

Что такое диффузия
с точки зренья цветущих акаций,
запыленных от с шумом
несущихся прочь электричек?

Все не срублено Дерево.
Золотые плоды покачаю,
прикоснувшись мизинцем
к их манким, блестящим бокам.

Что такое коррозия -
почему-то я снова не знаю.
И немного пугаюсь,
Когда меня сзади Адам

обнимает за плечи...
 


В циклоне назревших истерик...

В циклоне назревших истерик
Чему уцелеть суждено?
Семейный портрет в интерьере -
В иное пространство окно -
На шатком гвозде покачался
И грохнулся на пол плашмя.

Прости мне мое соучастье!

Бессонницы черной клешня
Потянется к слабому горлу, 
промучит до самой зари.

К чему теперь пестовать гордость,
Лелеять свой вздорный каприз?

Наш ангел на небо отозван,
А кажется, что ерунда.
К чему теперь многое? Поздно
Не хуже ли, чем никогда? 

1995
 


Очарованье первых поцелуев

Очарованье первых поцелуев
нам не подвластно и невозвратимо...
Мне видится, как девочку слепую
ведут смотреть прекрасную картину.
Она, касаясь пальцами холста,
воображает красочную гамму.
Мне видится магический кристалл,
на мостовой раздавленный ногами.
Мне кажется, дружочек, что стрела
предательская пущена из лука,
что выследила нас и обрела
докучливая долгая разлука,
что, сбивчиво считая этажи,
до крыши небоскреба не дойду я...
Не стоило нам слишком дорожить
очарованьем первых поцелуев.

1995
 


УМОРА


                       Я хотел бы жить, Фортунатус,
                       В городе, где река.
                                  И. Бродский

Мусорка. Скамейка. Гаражи.
Детская песочница. Качели.
Йосиф Александрович! Мне жить
В доме с видом на море хотелось.

Мелкий несущественный аспект.
Жизнь течет в каморке тесной с видом
на так называемый проспект,
Комсомольский якобы. Обиды

Я не ощущаю. Ерунда!
Достопримечательно жилище
той деталью, что имеет два
вида из окна. Совсем не лишний

лоскуток лазурного востока,
атрибут которого - рассвет.
В панораме долгой новостройки
башенного крана силуэт
рассекает, словно обелиск,
неба моего прямоугольник.
- Спи же, развитой социализм!
Не проснись, мой дорогой покойник!

Грех лежать и пялиться в окно.
Вид с балкона безусловно лучше -
видно, что строительство колючей
проволокою обнесено.

Видно наблюдательные вышки,
каменщиков бритых и конвой.
Кажется, что плетка злобно свищет
возле уха, над моей спиной.

Черный юмор - зона вместо моря.
Славно издевнулся пейзажист.
Йосиф Александрович! Умора -
наша замечательная жисть.
 


Взгляд сумасшедший...

Взгляд сумасшедший, 
Опухшие рты.
Тушь на щеках у обоих размазана.

Знаем ли мы,
до чего довести 
может стремление к разнообразию?

Знаем ли мы?
Да мы знать не хотим.
От поцелуев до слез нам двоим
Жарко пока...
Пролетая над пропастью,
Вниз не посмотрим и
Не поторопимся. 
 


Пепельные волосы ерошила...

Пепельные воросы ерошила,
руки целовала до рассвета...
- Нет, ты не принцесса на горошине, -
ты мне на прощание ответил.

Горячо любимый в детстве Андерсен
показался циником и хамом.
- Да, мой принц, ты снова не по адресу.
Соблазнился сладкими стихами.

Хорошо, что вовремя одумался...
Сморщившись при виде папиросы,
ты решил, что будет страшной дуростью
соловья оставить мне и розу.

1995
 


Мне, встретившей...

Мне, встретившей и Дьявола, и Бога,
ушедшей своевольно от обоих, -
ютиться в однокомнатной берлоге,
приумножая пятна на обоях,
нечаянно оставленные тенью,
водить бездумно ручкой по бумаге,
изображая странные растенья,
изобретая собственные знаки 
и постепенно забывая буквы...
Не восклицать, не обращаться к маме.
Под шкафом поселившегося Буку
поймать однажды голыми руками
и струсившего выпустить на волю,
продолжив обитанье в одиночке.
Один вопрос ко времени: "Доколе?" -
в пространство бросить и поставить точку.



Нет счастья. На части...

Нет счастья. На части
рассеялся свет,
рассыпалась речь,
развалился корабль.
На днях Моисею 
откроет Яхве,
что библия - сборник забавных парабол.

Нет воли. Фривольность -
фритюрная фря.
На днях из фургона бродячих артистов
орал попугай, что он фюрер, фью-фья,
отца обзывая пархатым юристом.

Нет права. Приправой заправленный суп -
кипит, испаряясь, разжиженный разум.
Съезжает, слегка дребезжа на весу,
кастрюльная крышка с пластмассовым глазом.

Ни счастья, ни воли, ни права.
Покой -
раскрывшийся черный зонт Оле-Лукойе.
ПомЯнув покойников за упокой,
живым хорониться в панельных покоях.

1994
 


В смешном венке из девясила...


                           Любо мне, городской сумасшедшей,
                           по предсмертным бродить площадям.
                                               А. Ахматова

В смешном венке из девясила
и кровохлебки луговой
шла босиком по мостовой,
украдкою детей крестила,
шепча о царствии добра
и ангелах девятой силы.
Тайком с асфальта подобрав,
окурок в урну относила.

Остановившись на аллее,
вдруг начинала говорить:
- Усатый Каин будет жить,
доколе Авель в мавзолее.
Не остановится прирост 
скота на нашем пепелище,
но в белом венчике из роз
мне встретился вокзальный нищий.

Казалось, что не говорит,
а считывает со скрижали.
Но кто-нибудь звонил "ноль-три",
чтоб санитары выезжали.
 


Не упала со сцены...

Не упала со сцены -
дожила до антракта.
Но не стала играть
finis coronat opus.
И от публики,
все понимавшей превратно,
я уехала, 
прыгнув в какой-то автобус.

Пусть поймут, что была,
что любила быть в центре вниманья,
пусть обсудят, какой
замечательной и безупречной.
Неужели такая -
одна, без копейки в кармане,
едет черти куда
по маршруту до Самой Конечной?
 


В ТЕМПЕ ВАЛЬСА

Полночь. Луна. Терракотовый Марс.
Принц примеряет блестящие латы.
Но башмачки мне теперь маловаты.
Раз-два-три. Явным становится фарс.

Раз-два-три. Разве я пара для Вас?
Полночь моя - справедливая плата.
Снова на Золушке платье в заплатах.
Раз-два-три, но продолжается вальс.

Я разонравилась Вам без прикрас,
Принц мой румяный с плечами из ваты?
Можно подумать, что я виновата.
Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз.

Круговорот зарифмованных фраз,
Бездоказательных, как постулаты.
Дыры давно там, где были заплаты.
Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз.
 


Я БОЛЬШЕ НЕ ТОРГУЮСЬ С БОГОМ

Смерть - вереница многоточий,
но срок назначенный просрочен.
Я больше не торгуюсь с Богом
и черта ворожбой не вызываю.
Я знаю то, что ничего не знаю,
но мне и этих знаний слишком много.
 


ЯСНОВИДЯЩАЯ

Со всяким визави, но априори -
под рюмку весело и грустно натощак -
я говорила, что жалею зори
и воробья в сиреневых кустах,

что слышу стройный шаг конквистадоров
со шкурами тиранов на плечах,
что вижу куст сиреневый, который
от многолетней засухи зачах,

и не зарю, но зарево пожаров,
и воробья у ястреба в когтях,
что в глубине дворцовых кулуаров
готовит бунт подпольный падишах,

что кажется иным из-под забора
окрестный вид, к которому привык,
что солнце переспелым помидором...

Не слушайте! Типун мне на язык.

1994
 


4 октября 1993

Октябрь - похмелье после вакханалий.
Ушел с панели уличный оркестр.
Бродяги чердаки обосновали.
Я в стылом доме, словно под арестом.

Не комната, но камера, где я
себя воображаю виноватой,
похожей на листок календаря -
прочитанный, оторванный, помятый
и кинутый в разложенный костер.

Вина - клеймо, но правота - отрава.
Мерцающее небо, словно саван,
Мой Бог над головою распростер.
 


Что ж. Я согласна...

Что ж. Я согласна - жить и не дожить.
Последний неиспользованный шанс мой -
Свой вексель - Вы украли, мой Должник.
Я не судья - я побоюсь вмешаться
и помешаться. "Стать и не достать" -
не принцип, а девиз на белом флаге.
Но крылья - кандалы. Я арестант,
аттракцион для всякого салаги -
охотника за кошельком в толпе
зевак, охочих до публичных казней.
Я поспешила, чтобы не успеть
на Вами инсценированный праздник.
Все правильно. Все не наоборот.
Жизнь - не игра - навязанное хобби.
Бог тасовал, бес мухлевал. Банкрот -
быть может, Вы - напуганный мой Хоббит,
быть может, я - бесплодная жена
всегда несуществующего мужа.
Прости, Бог, Фрейю -
ту, что неверна!
Спаси, Бог, Фригг,
готовящую ужин!

Двуликий Янус обращен в орла.
Из пепла возрождается монета.
Январь.Девятка. Семьдесят. Орда.
Разбуженный дракон с чужой планеты.
 


ЗА МУЖНЕЙ СПИНОЙ...

Губами к спине прикоснуться (к стене?),
услышать "пошла ты..." в дыхании ровном,
представить, что встала, что вышла, что снег
на волосах, что дошла до перрона,

забыться... Будильник прихлопнув рукой,
не вспомнить, что видела сон, что желала
крутых перемен. Вскипятить молоко,
с проспавшего сына стянуть одеяло,

спешащему мужу подать "дипломат",
включить пылесос, телевизор, забыться -
сесть на ковер и полдня вспоминать
снег в волосах и замерзшую птицу -

синицу, должно быть. Расслышать трезвон
у двери, и дверь распахнуть без расспросов -
в лестничной клетке увидеть перрон,
ветер вдохнуть и шагнуть под колеса.
 


Кузнечик на газоне под окном...

Кузнечик на газоне под окном
и ходики - мистерия созвучий.
Ты дремлешь, что ли, маленький мой Гном?
Руководи - я только твой подручный.

Не обижайся, маленький мой Мук!
Наешься досыта халвою и щербетом.
Ложись-ка спать, я состирну чалму.

Я не молюсь и не даю обетов.
Я не включаю радио. Я не
слежу за ходом матчей и баталий.
Смерть мухи в чашке чая на окне
меня встревожит, но не опечалит:
быть может, сигарету потушу -
я тоже каждый день посуду мою.
Что ты хохочешь, маленький мой Шут?
Я подопечен, но не подконвоен,
и в кандалах не стану я резвей.
Я подданный, но им я не поддамся.
Что скалишь зубы, маленький мой Зверь?
Я временно скрываюсь в платье дамском.

Укрыто все: и ключики, и шприц.
Гербарий лиц хранится под постельным.
Ты улетаешь, маленький мой Принц?
Поклон ему от нас, от подмастерьев. 
 


ИНОГДА...

1

Иногда чувствую себя 
скомканным воздушным шариком,
который
достают из темноты кармана,
расправляют
любовно,
ласково разглаживают.
Осторожно
губами
обхватывают основание мое,
зубами
бережно касаются,
почти нежно.

Радость в меня
снизу доверху
проникает,
мою пустоту 
наполняет.
Радость так велика,
что нестерпима:
вытолкнуть ее из себя,
навеки
удержать ее хочется -
ничего не хочется.
Выталкиваю и впитываю.
Впитываю, впитываю...
Губы 
отрывают меня меня от себя,
руки
не удерживают, -
я не взлетаю -
падаю,
бьюсь оземь,
конвульсивно содрогаясь, 
непроизвольно подпрыгивая...

Опустошенную, измятую,
меня
поднимают,
опускают в темноту кармана.

2

Иногда
чувствую себя на грани
между
"не могу заснуть"
и 
"не хочу просыпаться" -
границы ночи
хочется расширить,
отодвинув
утро, словно ширму,
размалеванную
в стиле С.Дали -
аляповато, но приемлемо
для подавляющего большинства.

3

Иногда чувствую себя девочкой,
напялившей мамины туфли на шпильках,
частицей макрокосмоса,
гимназисткой,
примеряющей
ажурный воротничок,
гранатовый браслет,
шагреневую кожу.
Иногда чувствую себя 
одной из многих,
иногда -
другой из многих.
Иногда чувствую себя
ничего не чувствующей,
иногда - бесчувственной.
Иногда - особой,
иногда - особью,
подверженной потребностям
есть, пить и так далее,
подвластной регулярным потребностям -
путам,
цепям,
нитям, за которые дергают,
струнам, на которых играют.
Досадно
иногда...
 


Не чувствую ни времени, ни места

Не чувствую ни времени, ни места.
Тороплюсь влюбиться, 
опаздываю разлюбить.
Все менее соответствую, 
все реже подхожу.
Не зовите меня, забудьте имя.
Я не против, но я не с вами.
Я не с вами необратимо
и не против я неуместно.
А еще я хочу часами
лежать, и смотреть в потолок,
и думать о смысле смерти,
однажды опоздав умереть
 


Я ПРИГЛАШАЮ НЕПОГОДУ В ДОМ

Я приглашаю непогоду в дом,
дождям оранжевым протягиваю руки.
Пусть молнии малиновым хвостом
под потолком выделывают трюки
смертельные - не спится все равно.
Который час, который век не спится.
Но мальчик-бог по кличке Сирано,
на папиной гоняя колеснице,
с собой меня кататься не зовет.
Немного грустно, страшно одиноко.
Дождь свесил ножки в комнату, и вот
пол освящен водой из Ориноко,
совокупившейся с водою из Оби,
принявшей вид коричневатой лужи.

Сигналит под окном автомобиль.
Ко мне? Зачем?
Приехавший не нужен.

В такой-то дождь!
Он просто одержим.
Он не маньяк, но явно озабочен.
И первым планом автор-пейзажист
вписал его меж тем и между прочим.
Внежанрово. Гротескная деталь.
Настырный тип, но раза "будет хватит".
Да будет раз! Его почти что жаль.
Поехали!

Тоска-а...
.....................................

В коричневатом
под утро море утонул мотыль.
Улики в тряпку. Тряпку на помойку.
Без зрителей неинтересно ойкать
под душем, ледяным до ломоты
в конечностях. Противно все равно,
до тошноты, до боли в пояснице,
что мальчик-бог по кличке Сирано
не прокатил на божьей колеснице.

1992
 


МОНОЛОГ ЭКС-КОРОЛЕВЫ

Я не прошу ни хлеба, ни коня.
И обнаглевших крыс, что объедают
шлейф мантии из черных горностаев,
и обленившихся придворных крысоловов
я милую, ибо казнят меня.
Я отказнила. Много безголовых -
изменников и мальчиков кровавых.
Где грань меж своеволием и правом?

Ни света, ни любви я не прошу.
Пусть нет величия, но есть еще гордыня.
Кому ты пляшешь ныне, милый шут?
Кого ты, милый, ублажаешь ныне?

Мои придворные по-прежнему придворны.
Мои неверные по-старому неверны.

Бежать постыдно, равно как бороться.
Где грань меж подлостью
и вашим благородством?
Меж казнью и помилованьем вашим?
Быть может, завтра
не меня казнят?
Быть может, есть
мне место в настоящем?
Я в зеркало бросаю хмурый взгляд,
и об пол зеркало -
пусть распугает крыс!
Кто различит 
желанье и каприз?

Из храма вашего недолог путь до хлева.
А! К свиньям!
Не вспоминайте вашу королеву.
Аминь мне!

Я не прошу ни месяца, ни дня.
Во мне растерзан дьявол, бог поруган.
Мой бывший Трон! Не презирай меня,
не презирай - мы стОили друг друга.
 


Сослужил ты мне службу...

Сослужил ты мне службу:
отнял и дворец, и престол
и - продав на базаре -
ко мне переехал с вещами:
- Я жалею тебя.
Я любить и кормить обещаю.
Ты доступней в изгнанье,
желаннее в платье простом.
Мне спокойней, когда мне
матрона стирает носки.
Можешь мне доверять -
я тебя никогда не оставлю.
А что кланялся в ноги
и шлейф целовал - я простил.
Если хочешь, прощу
фаворитов несметную стаю.
Я твоя королева.
Ты свергший меня мажордом.
В меблированных комнатах
(чашки и простыни наши)
мы живем то ли временно,
то ли пока не живем.
Еженощно прощаемся,
но засыпаем обнявшись.
Мы живем то ли временно,
то ли живем и живем,
то ли любим и мстим,
то ли мстим и прощаем друг другу.
В меблированных комнатах,
пахнущих жареным луком, -
я твоя королева,
ты свергший меня мажордом. 



Самоумножение на ноль

- Не унижайся! Я любил тебя.

Но я 
всего лишь 
самоистреблялась,
я исчезала.

Говорят, "мольба"
суть родственное слово "умаленью".
Молиться - значит, низко пригибаться,
что для меня - мудренная наука.

Нет, самоумножение на ноль -
процесс взрывоопасный, 
смертоносный
для находящихся вблизи.
Я не хотела,
но ты всех ближе к эпицентру взрыва.
Любимый мой 
и некогда любивший.

Прости! Иди сюда!
С краев воронки
сгреби осколки битых звезд 
пригоршни
и подари вдове на ожерелье.
Я перед нею тоже извиняюсь -
ей быть теперь двуликой
и двузначной -
женою мужа
и вдовою тени.

А про меня подумай: "Как живая".
Тебе позволено приятно заблуждаться:
гроб звать дворцом,
смерть называть сиестой
и за невесту принимать Мадонну,
за лик Спасителя-
ухмылку палача,
тебе позволено.
Я - право - как живая.

В отличной форме,
хрустальном дворце
и своем лучшем платье
совсем как живая.

1991
 


Я прощаюсь со всеми

Я прощаюсь со всеми,
я знаю, что долго прощаюсь,
опоздала уйти,
упустила То Самое Время.

В суесловье прощальном
запутавшись, как в паутине,
я стою на пороге,
к чему все привыкли почти:
молча ужин едят,
стелют простыни,
любят супругов,
засыпают при свете -
ни взгляда,
ни грубого слова.

Но прощаюсь я, словно
вернется То Самое Время
и То Самое Счастье.
Я выйду, шагнув за порог,
и уйду.
Ото всех,
кто ушел от меня, не прощаясь,
кто мне больше не должен
(а меньшее было бы слишком).

А безмозглое Щастье
меня стережет за порогом,
корча глупые рожи
и пряча в кармане булыжник.

И То Самое Счастье...
 


УЧИТЕЛЮ

ПОлно, учитель мой чуткий!
Я стану ученой!
Избран из желтого выводка гадкий утенок.
Вынянчен,
взрАщен невзрачный подросток,
взлелеян -
лебедю быстро и буднично свёрнута шея.

Полно, учитель мой строгий!
Я стану примерной!
На брудершафт перепьются мои кавалеры,
плечи мои зацелуют,
ничем не обяжут.
Платье мое оторочено пухом лебяжьим.

Кожей гусиной,
однако, покрыты предплечья.
Полно, Учитель!
Я стану и проще, и легче -
пёрышком белым
для Вашей любимой перины,
или - хотите? -
я стану крылом лебединым

и смогу сметать крошки с Вашего стола...

Полно, учитель любезный! 
Я стану послушной -
гаденько поковыляю к утиной кормушке. 

1990
 


Когда мне больно...

Когда мне больно - вы меня не трогайте!
Все в вашем мире сделано на славу.
Нет заболевших, глупых и уродливых,
нет маленьких, осиротевших, слабых.

Когда мне больно - что-то не до жалости!
Все в вашем доме выстроено прочно.
И к косяку доверчиво прижалась я,
а он стоит, бездушный, как нарочно.

Когда мне больно - больно мне единственной!
Все в Вашем сердце здраво, долгожитель.
Но посмотрите - промелькнула истина,
и на ветру Вы, жалкий мой, дрожите.

1989

Придумаю - увижу серый дом...

Придумаю - увижу серый дом,
девчонку голенастую на крыше.
В одежде "не по возрасту", с бантом
"не по погоде" в шевелюре рыжей.

Фигурку девочки на фоне облаков
рисует мальчик из окна напротив,
а на рисунке - звон обидных слов,
и рыжий гнев, и ужас большеротый,
и заскользившее отчаянье подошв,
и юбки развевающийся вызов...

Я буду знать, что был недавно дождь,
и ненадежны мокрые карнизы.

1989



СИБИРСКАЯ ВИШНЯ

Вечный подросток - ниже подсолнуха.
Плоды, что горошин крупнее едва ли,
Слету бесстыжие воробьи-олухи
Схватят и бросят - совсем заклевали.

Пугало в шляпе к тебе ноль внимания,
Но куры - ревнивые дуры - воинственны.
Милая, знаю, как плохо быть маленькой,
Как тяжело быть на свете единственной -

В компании кур, под командою Чучела...
Где-то в садах Вишневых планет
Братья и сестры оплачут: "Отмучилась", -
Если замерзнешь...
А если нет?

1988-1991
 


Вздрагивая от прикосновений...

Вздрагивая от прикосновений,
затравленным волчонком огрызаясь,
боюсь даже тех, кто еще не ударил.
Однако очень хочется
по-щенячьи лизнуть
ту руку, 
которая не пытается гладить.
 


Ржавый ветер...

Ржавый ветер царапал едва приоткрытые веки
и пытался сорвать парики с наших бритых голов,
и наотмашь хлестал нас по лицам взбесившийся ветер.
Конвоиры хлестали по мордам уставших ослов.

Синее солнце катилось под стертые ноги,
синее солнце для всех, кто еще не ослеп.
Шли мы куда-то, не зная обратной дороги.
Шли. На двух пеших - один конвоир на осле.

Шли мы куда-то - изгои, кретины, кумиры -
некоролевская и разношерстная "рать".
Каждый из пеших мечтал придушить конвоира,
а конвоирам Устав запрещает мечтать.

Перекликаясь друг с дружкою долгие годы,
шли против солнца, а ветер хлестал по щекам.
Шли по этапу с реки под названием Город
в город какой-то далекий с названьем Река.
 


Знаешь ли, Юленька?


                   Знаешь ли, Юленька,
                   что мне сегодня приснилося?
                                       Л. Мей

Знаешь ли, Юленька?
Часто сбываются сны.
Скучно - проснуться
и заново все повторить.
Дубли вторые
всегда получаются хуже -
грубым подобием
нежных, но искренних снов.

Знаешь ли, Юленька?
Это почти, но не смерть -
жить всем, что снилось,
и знать все, что будет с тобой.
Будет все то же,
да только с годами все хуже.

Спи, моя девочка,
если живется во сне.

1988
 


НАРКОЗ

Под огромными синими кронами
я укроюсь от солнечных слепней,
и рожу я дитя белокровное,
облученное в прошлом столетье.

Но заплачет мой сын мертворожденный,
но прижмется безжизненным телом.
Окруженная плоскими рожами
поднимусь и под свист оголтелый

под огромными синими кронами
упаду, разбивая колени,
во спасенье дитя белокровного
и души моего поколенья.

Упаду, буду плакать о помощи,
снисхождении сильного к слабым
и прикрою от сглазу детеныша
материнским невидимым тАбу.

Под огромными синими - логово.
Человечье. Мое. От кудлатых.

По щекам санитарка отхлопает
и проводит до белой палаты.

1989



Как воровка смотрю...

Как воровка смотрю:
вижу тело под свитером толстым,
и теплеет щека,
не прижавшись к горячей груди,
и краснеет предательски,
словно у самого уха,
Его сердце устало -
упали глухие толчки.

Тишина, но опять
возвращаются, крадучись звуки.
Словно чувствую кожею
призрачный шорох души -
трепетание бабочки
в сомкнутой детской ладошке,
возрождение солнца
и цокот оживших секунд.

Как воровка смотрю.
Невпопад улыбаюсь неловко.
Опускаю лицо,
удрученно гоня миражи.
А внутри меня паника -
все во мне сделалось сердцем,
барабаня в висках:
- Упаси! Упаси! Упаси!

Но опять я смотрю,
и я вижу красивые руки.
Знаю: только такими
и дОлжно меня обнимать.
Знаю: только они
упасут, и спасут, и согреют.
Но смотреть мне воровкой,
и шапка на воре горит.
 


В НАЧАЛЕ ЯНВАРЯ

Видела, казалось, мне в потемках
Дальше, чем при свете фонаря.
Почему потерянным ребенком
Я стою в начале января?

Новый год - и новые уставы.
Кланяйся в чужом монастыре!
Потому раздетою осталась,
Что росла на голом пустыре.

Чувствую, но вновь порывы ветра
Бьют наотмашь, клонят и чуть-чуть
Ослабели корни и, наверно,
Улечу я скоро. Улечу.

1989