ОДНА В КОМНАТЕ
                             
                        Маме

Я в  комнате. 
Одна.
Остатки сна, 
как мухи,
на липкие садятся веки.
Колодцы окон  
плещут
холодным светом - 
трилогия рассвета, 
дня и ночи. 
Ты мне сказала
"рано или поздно 
на наши двери 
тёмные замки навесит время.
Уйдём и мы 
к иным 
полуденным теням
и шорохам листвы.
Так матери уходят, но
остаются дети".
И по ночам, когда снега 
бессонные 
слоняются по крыше,
ножом 
я вырезаю правду эту.

30.11.04

ГОЛОС

Голос, бьющийся о слепые окна, дрожащий голос,
в эти стены, словно и не случайно набиты гвозди.
Голос из горла, как будто из неволи голубь,
натыкаясь в тесноте на глухих, на пальцев свисающих гроздья.
Между ними, между, в калёный снегами воздух,
вспоротый как ткань, как плоть, узнавшая скальпель.
Тишина  какая! То ли горячее по щеке, то ли просто
хлопья с неба тают и скатываются  по ней в виде капель.
Голос! Не пойман, колёсами не покалечен, не загнан,
нервный, летящий под сыреющий камень сводов.
Вслед - только взгляды-молнии прихожан, сегодня, завтра,
остающихся в синих сумерках своего прихода.


ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ

Положи мне руки на плечи - 
                       так
мы встретим ещё одну звезду.
Мы проводим ещё одну ночь,
                       добывая хлеб 
для голодных глаз
на белом поле твоей груди,
на лунных склонах колен,
собирая влагу для губ.
А когда 
время придёт нас забрать - 
                       разлучить нас, - 
умолим его 
наши сердца превратить 
в этот мёртвый песок,
пересыпанный тысячи раз
из сосуда в  сосуд.

19.07.05 


РАЗЛУКА

Но стены....Всякий раз я возвращаюсь к ним.
Разлука, словно смерть под мачтою во время шторма.
Темнеет. Головы лишённый нимб
луны неполной катится за штору.

Чем дальше, тем дорога всё страшней.
Пространство наши стережёт шаги, разбухнув мглою.
И та звезда всех сиротливей в ней,
что лист перевернёт на аналое.

Так, отворив однажды щеколду,
прозрев, уходят, чтобы не вернуться, -  в горы,
глядят на лес в оконную слюду,
и тащат зверя к собственному горлу.

3.11.03


ДВЕ ПТИЦЫ

Две птицы на песке сером, словно зола.
Спящая птица - та, что справа; перья её тусклы, 
и забвение приготовило ей место в палой листве.
Ветер вырывает перо из её крыла, чтобы написать 
невидимыми чернилами дождя Umbra*
по одну сторону, а по другую - Lumen*, там, 
где вторая птица кричит над мёртвой, растворив жёлтый клюв.
Так и я, посылая тебе эту картину, всего лишь хочу сказать,
что могу быть двумя птицами сразу.

_____________________
* Тьма и Свет (лат.)


ПОМОЛЧИМ

                           Н.Т. П.

Баренцево море жизни.
Помолчим.
Я рассыпаю слёзы глаз своих пред тобою.
Слёзы.
Я не смею выдать себя.
Не смею.
Эта ночь леденит слова - 
тысячи мелких ртов растащили большую рыбу.
Ты глядишь на меня парой лун,
парой лун, что не знают странствий.
Двадцать лет Моисей в пустыне,
двадцать лет у него в запасе.
Каждый сон его - сон о жажде.
Помолчим.

30.07.05


МЫ ИДЁМ

Не видно. Мы идём, разнявши руки,
как старики - ни жалости, ни ласки.
В одном пути уставши друг от друга,
уставившись в синеющую вязкость

декабрьских вечеров. Не замерзают реки,
и купола, как головы на шпагах,
воде и отражению не верят.
Ты слеп ко мне, как статуи богинь в садах и парках.

Луны бело, обнажено колено.
Теснее жмутся гречневые избы.
Звёзд сыплют драгоценные каменья, -
ты мне не кровь, не плоть, не избранный,

ты мне не то же, что кораблекрушенье
приносит к берегу мой миф клоком изодранным.
Ты не слеза, не ось, не женщина,
что родила меня, не ода мне.

Но мы идём, как ходят все - попарно,
разнявши руки, разомкнувши звенья.
Я - дней атласных наших память.
Я - ожидание звонка в твоей передней.

20.12.02


МАМЕ

Отряхну иголки еловые сна со щеки, где за мглой
сторожа, сморщив дублёные лбы, бранью согрели кров;
на задёрганной терпкой свободе бабочек нервных рой,
и пионы, скрываясь от ножниц в кустах, гибнут, теряя кровь.

Руки, руки твои, как сухие кленовые листья, спрятанные в янтаре
жёлтой комнаты с воском свежего дерева, как они горячи!
Льётся время неведомое сквозь отболевший окна порез,
и родимыми пятнами затыкают гнёзда между ветвей грачи.

На верёвках фланель простора подсыхает, меняет цвет,
стынет хлеб его испечённый летом, угощенья теряют вкус.
Облака, как фарфор, перевёрнутый со стола, бьются о парапет,
и, как женский корсет, нити сосен стянули небо, точно китовый ус.

2000


«Передо мной закрыты все врата...»
                                  
                                          И в смерти мы нищи, Франциск
                                                              П. Целан
                                                           
Передо мной закрыты все врата,
все ключники - глухи,
все купола мозаикой поблёкшей
глядят бесстрастно: 
глаза святых в мои глаза,
и днём и ночью
я слышу звон колоколов прощальный
и жалобное блеянье овцы
в яслях - 
неотвратим её заклания час,
лишь небо разведёт  ладони, 
и солнце
выпадет в поток её руна -
рука не дрогнет. 
Покуда спят цикады
в траве,
спят  голоса внутри
поросшего давно не райской кущей сада - 
я, словно обронённый 
погонщиком ивовый прут,
на полпути лежу
меж прожитым и предстоящим
в забвения пыли,
я пью вино  в клети своей сырой
с жердями сосен,
весной с запёкшимся цветеньем ртом,
не понимая  на каком
языке поймут меня.
 
3.06.05

СЛОВНО ДАВИД

Может быть, это боязнь листьев в осенний день?
Пустыми глазницами победитель Давид ощупывает пространство;
он забыл, что давно превратился в камень, и бежать ему некуда.
Сырой горизонт, словно срез картофелины под ударом лопаты.
Завтра выпадет снег. Он изменит наши лица, прошив суровыми нитками морщин.
Белые козы зимы обступят наш сад, сдирая кору с яблонь,
и заглянут в окна, где мы греем руки над тихим огнём герани.
Таковы здесь дни, словно капли в одиночной  камере заключённого.
И мы неподвижные, словно Давид, двумя ногами вросли в эту землю.


«Час поздний. С шахматной доски...»

Час поздний. С шахматной доски
исчезли сада лунные фигуры.
Кровь капает с пораненной руки
в незамерзающее море партитуры.

Пуст тополей зелёный лазарет,
крик оборвался под его покровом.
Но, чиркнув спичкой, кто-то видит свет
и возвращает человеку слово.

5.05.05


НАТЮРМОРТ С КАРТОФЕЛЬНЫМ ПОЛЕМ

Скажи, на то и есть война, 
чтоб оставляла в комьях глины пряжки?
Картофельное поле спит. Во время сна
не угадать, кто в синюю ботву под утро ляжет.

Холодный год. Резиною сапог
пропахли тамбура, дыханьем, телом.
Кочует кораблями дальний порт,
и в толчее людской легко укрыться беглым.

Часы не ждут. Шагает циферблат
металлом стрелок, как в лагуне цапля.
Базары коробейником пестрят,
и месяц рубит папиросный дым, как сабля.

Дом, белорыбицей ныряющий в туман.
Не зажигаются огни в окне подолгу.
У кромки поля замер женский стан,
картофелины прячущий в подоле.

В свинцовом воздухе, где лёгким места нет -
лишь брякнет ржавой щеколдой калитка,
на миг лицо посмотрит ночи вслед
и спрячется в руках от горя липких.

26.02.03

  
ВОСКРЕСЕНЬЕ

Воскресный рынок. Мятой жестью выстланные ряды,
свиные головы, ослепшие от внезапной смерти,
мыкаются в поисках желудей, видит бог, 
карманы мои пусты.
Я теряю тебя среди цветных витражей; фартуки продавцов
от малинового до бурого в пятнах, словно россыпи яблок;
сердцевина дыни, как тело морской звезды,
на весы-тарелки сброшена гиря-якорь.
Колокол, слухом вырванный из глуши;
                                                 ( где ты? Где же твоя рука?)

Удивляюсь лицемерным лбам, покорным церкви по воскресеньям.
То ли нервы мои, то ли голые тополя, как в Дахау...
И вдоль шоссе: несколько картофелин исковерканных, 
                                                                       выпавших из мешка.
2000


МИССИОНЕРЫ

Какая тишина, мой славянин!
Дрожит холмов двугорбых караван на юге,
менялы солнца обесценили рубин,
и, словно отрок, вечер на себя накладывает руки.

Мещанство окон, хруст воротничка,
тюленья туша городской мануфактуры,
и толчея при входе в "синема",
как кольца плотные  холодного Сатурна.

Наш генерал повешен в декабре,
у ратуши; в кострах пылают книги,
и львы глазами гипсовыми роются в золе,
и с верфи сыплют тощие расстриги.

Обоз трясётся и хромает в колее,
шипит кириллицею речь, как мясо в углях,
собаки кашляют на горлицу в ветле,
наш белый стяг крошит орава улиц.

Мой патриарх! В плену нам смерть - жена,
одна на всех, но если изменила -
оставь её. Как мавританки кожа, ночь черна,
благоуханна, словно ладан из кадила.

16.03.02


СКАЗАНИЯ О ЛЮБВИ

... Я осталась стоять спиной к океану.
Утекающий город был похож на разверстую вену;
чайки в крике захлёбывались туманом,
только клювы раскрыты: "пишите о нас новеллу!"
Чайки, словно чирканье отсыревшей охотничьей спички;
мне любовь на руках вынес пастырь - не знаю что с нею делать.
Эти чайки, как брови, в которых застыло двуличье,
умирают...
но я никогда не писала новеллы.



Пальцы озноба стучат и стучат по коже.
С тёмной водой обвенчавшись, 
                            матросы надели кольца.
Падре, скажи мне, где обретают веру?
Но Падре и сам, как третьи сутки в дыму таверны.
             
Я у тебя спрошу, ни холостяка, ни мужа,	
может быть, знаешь, где обитает муза?
Знаю - ответишь ты - бледная и нагая
на мостовой столетья, пристреленная из нагана.

Что же, скажу я себе, так значит тому и дoлжно,
нет ни страны у тебя, ни дома,
яблонь цветущих брызги, розовых веток пена,
и на ладони раскрытой пригоршня пепла.

18.05.05


ЭКСПРОМТ

Ты меня принимаешь за женщину,
но я  всего лишь куст - дикий куст,
растущий вблизи дороги.
Обманчивы твои снега, дорогая, - 
не стряхнуть их с ветвей, не согреться.
Ночь шепчет раковине ушной о тебе.
О тебе.
Вызревших ягод полны ладони
тех, кто этой дорогой проходит мимо - 
те ладони куста не вспомнят.
 "Нет на свете  крепости, что не сдастся", - 
если мне не веришь - спроси солдата
у стены. У стены.


ВОЛНА
(Таиланд, Пхукет, январь 2005)

1

Жёлтый цветок Азии на моих коленях.
Небо разглядывает меня зрачками созвездий - нас
разделяют миллиарды световых лет, и возможно
звезда, на которую я теперь гляжу до слёз, 
не существует в помине, впрочем, 
как не существую и я для неё.
Ветер плутает в лабиринте волос, и волна
словно джинн, дремлет в пустом кувшине раковины -  
тёмная жила времени пульсирует на её виске.
Вчера один исландский фотограф 
показал мне мёртвого мальчика с островов.
Из глаз его вылетали птицы, и губы 
набухли клубком морских червей, словно
нераскрывшийся бутон цветка. 
Мир скоро позабудет его - вырванный бок газеты 
обернёт собой очередную голову деревянного Будды.
А вечером мы будем пить вино на террасе, 
и невидимая рука с белого пирса бросит монету в волну, 
чтобы сюда возвратиться. 

2

Рождество. Острова, исповедующие религию воды.
Ночь темнеет в моих объятиях, и ресницы пальм 
трепещут за створкой окна. Где-то там, в океане
притаился зверёныш волны - ветер вскоре
печальную славу прибьёт к побережью.
Наши судьбы как тонкие нити в этом воздухе,
взвинченном  птичьим крылом.

Как странно мгновенье!
Меж жизнью и смертью - мгновенье.
Меж нами - мгновенье.
Но платья ещё светлы и свечи ещё легки.
Что мы для свечи? Две тени. 
                                              Две тени.
3

Я вижу, как звёзды ищут тебя среди скал,
и как ты лежишь, раскинув руки в лунной воде, 
словно гигантская бабочка, 
и в мертвых твоих глазах круженье рыб.
"Страшная правда жизни в её бесконечности",-
пишу я  на клочке бумаги, слушая Армстронга - 
копию в отсутствии оригинала.

Так остывает песок, и тень покидает огонь свечи,
и твои  часы на чужой руке свой продолжают ход.
И голос, покинув земную орбиту, звучит
What a wonderful world*.

________________________
*(Какой замечательный мир) 



«...Не спишь как прежде ты...»

...Не спишь как прежде ты, -  
бессонница свила себе гнездо
в непроходимой чаще 
ресниц.
Ты прячешь глаз колодезное солнце
от полной слепоты,
постигшей всех и вся,
ты  клич кидаешь в ночь: 
испить, не брезгуя, с тобой
из общей чаши,
познав отчаянье, суметь сказать
какая грусть, какая тишина
в травинке каждой,
и в каждом слове какая горечь, 
с тех пор, как слово
изобретено.
Что ж видишь ты? 
Что край твой нем и глух
спустя две тыщи лет, и шум толпы,
переходящий в одичалость
зрачка,
знаком тебе,
но, затворяя дверь,
ты сиротливый встретишь силуэт
и молвить имя не решишься вслух.


ЛИСТЬЯ

На заплаканных тротуарах 
листья палые
заблудились в ногах, как дети.
Разве сыщется листьям палым
мать под этим  
осенним небом? 
Верно, птица, однажды устав в полёте, 
вверит тусклое им крыло - 
покоряясь заветам ветхим.
Или я, говоря с тобою,
брошу взгляд нечаянный 
в тихое тленье бора,
безразличнее, 
чем безразличье Бога.
Листья прочь прогоняет ветер.

28.07.05 


УБИЙЦА

Ни корабля, ни пристани, ни флага.
Теней людских стреноженные кони.
Залит горячей кровью профиль Марса,
и сосны о врата небес ломают копья.

Как жжёт ладони молоко бумаги!
Убийца, коему отдам без звука
свой хлеб и кров - таким бывает рабство
убийцы, что мою отнимет руку.

И он войдёт в мой дом библейской верой,
неся во взгляде ужас полнолунья,
и хлеб, и сон, и кров мои отвергнув.
И я отдам ему другую руку.

5.06.2003


САЛЬВАТОРЕ

В булавку ночь продела млечный путь - сирокко
на гречке пляжей псов загривки треплет;
у рыб Освенцим свой - в сетях и лодках;
два рыбака в таверне дремлют, в море третий.

Каракуль волны в мёртвых рифах сушат;
на стенах башни тени, словно пауки на шее;
кормилица права, дитя послушно,
и мир сомкнул глаза, как будто нет ни палача, ни жертвы.

Благие вести Сальваторе ждут в дороге;
супруга спешно кружева крахмалит платья;
шторм стороной обходит быстрые пироги,
и белая звезда лежит, как женщина в объятьях.

2002(?)


АКТРИСА

Холодное лицо актрисы, 
запавшие подвалы глаз
и бабочка обманутого рта. 

Дорогою 
бесцельно истекает вечер, 
необратимость мгновений прожитых 
не так страшна  
вдоль белесоватых рёбер полотна,
где небо цвета бельевой верёвки 
натянуто над головами, где обронённый
нечаянной рукою газовый платок
в кустах безбожно перекручивает ветер.

Она уходит. Чёрная строка 
письма бежит кириллицей по секретеру.
Известию ещё не верит адресат, 
слова в дыму глотая сигаретном.
В полях, распахана земля, вздыхает сладко,
и стук колёс усталое смежает веко.
Она берёт на станции билет в один конец.
И не берёт в обратный.

Корабль Вселенной

Светает. Огни погасли
корабля бескрайнего Вселенной,
испиты чаши все до дна, 
и обезглавлены тираны - 
на месте лобном 
трилистник следа птичьего
и пелена тумана.

Изорваны страницы книг,
и полчища повержены 
теней на стенах. 
Лучом последним 
играет лунное дитя на белых
холмах твоих коленей,  
и тает луч, упавший в изгиб локтя.

Проснулись очи печальные,
глядят и видят бездну 
души  
как части той Вселенной,
принесённой  ветром на берег,
и видят, как звезда во мгле дрожит
и провожает мачты корабля.

2005


ШУМ ПТИЦ

Шум птиц, летящих с дальних 
берегов непознанной земли,
шум этих птиц над пропастью
меж нашим будущим и настоящим,
едва понятной жалобой сырой листвы,
ещё одним убийством  Гамлета, 
звездой, мерцающей в непобеждённых 
рассудком сферах, над канувшим в забвенье 
веком, где бесконечно молоды мы, 
стало быть -  бессмертны,
над домом, присутствием нашим 
отразившим нашествие тьмы. 
Как высоки крыла в слепящем взоры небе
в часы, когда мир нас  не может разуверить,
Спи. 

 2005                 


«Слежу из окон дома напротив...»

Слежу из окон дома напротив,
Месть стен,
Желтоватый ротик
Чужого забрызганного карниза.
Свешиваются тени книзу,
Переглядываются надменно.
Мне луной перерезало вены
Вчера, в половине первого,
И я у неё не первая.
Не прошу ни славы, ни хлеба,
Спокойно смотрю на небо,
Оставаясь рядовым парада.
И всё же, где вы были,
Когда  меня проносили
На руках 
Мимо вашего сада?

1999


«Когда за окнами такая мгла...»

Когда за окнами такая мгла, 
и чёрные цветы метели 
тропой по направленью к дому 
шуршат как юбками вдова...
Примкни, примкни к её позёмке 
бесплотных, бесхребетных дней.
Кто вам судья? Глаза, что миг  
сей озарят из глубины проёма - 
как будто мать влечёт дитя
во тьму, бредущее за ней.

Но если дважды, словно миф,
твой жребий всё же повторится,
лоб приложи ко льду стекла - 
вглядись получше в этих двух,
как смотрят в лик самоубийцы.
Ликуй, что нет тебя средь них.

28.01.05


«Пустые комнаты. Изломанный букет...»

Пустые комнаты. Изломанный букет
шевелит пальцами беспомощных побегов.
Ключи в замке перебирает беглый
восточный ветер,
наметая снег
небытия
к порогу нашему - 
заброшенный этюд
седин, и нищеты, и тела,
и выхода из этих комнат нет:
кровь лепестка и проволока стебля.
Слова срываются, слова долой из глаз 
строками, ямбами
в слепой костёр бумаги, 
но бьётся сердце, полное отваги,  
что и в золе, поверь, отыщет нас.

30.05.05