ДИАЛОГ С ПУСТОТОЙ

Голос

“Куда ты ни взглянешь – ты везде увидишь конец своих мучений. Видишь эту пропасть? В глубине её твоя свобода. Вот искривлённое дерево - низкое и уродливое – твоя свобода болтается на нём. Видишь это море, реку эту, колодец этот? На дне их твоя свобода”.*

Ты лежишь с открытыми глазами, придушенная ночью, словно маленькая серая мышь, упавшей, почти игрушечной гильотинкой мышеловки, предусмотрительно поставленной у самой твоей норы хозяином-великаном, и думаешь о смерти. О смерти своей и смерти вообще. Естественное состояние живого существа, оказавшегося в весьма затруднительных обстоятельствах. Ты думаешь о том, сколько их там зарыто, спрятано в глубине земного шара, словно мусор в апрельском ужасе подтаявшего снега, – некогда детей материнских, выкормленных с ложечки, желанных и зацелованных. В самой невозможной глубине, да так надёжно и прочно, что сам Бог, закатай он рукава по локоть, не смог бы нащупать в этой непролазной тьме ни единой пригодной для воскрешения души. А самое главное, где она, та цель, ради которой всё начиналось? Неужели цель всех целей и оплот всех оплотов и есть самая, что ни наесть сырая земля, дающая тебе сегодня хлеб твой, а завтра забирающая рот твой, земля, в которой не разобрать кто свой кто чужой?

Мама – говоришь ты – как больно. Но как же так? Должно же быть чудо невиданное в последней комнате, в-о-н за той дверью, будто в шкатулке с сюрпризом, подаренной тебе бездетной тёткой на Рождество.

2 июля 1961 года Эрнест Хемингуэй растворил дверь той самой последней комнаты и окончательно понял, что за ней ничего нет и быть не могло.

Мы существуем до тех пор, пока существует Голос. Когда он стихает, мы превращаемся в жалкое подобие себя, волочащее больную ногу, или на рассвете идём в туалетную комнату и сводим счёты с жизнью. Но пока мы его слышим – мы неуязвимы.

Пустота

Это – единственное, что невозможно у тебя отнять. Кто угодно способен войти в твой дом, и распорядится всем твоим имуществом по своему усмотрению, включая твоё собственное тело, но, даже если ты нищ и гол предстанешь пред его взглядом, - будь спокоен – твою пустоту никто не тронет. Пустота притаится где-то неподалёку, чтобы впоследствии, когда всё кончится, шепнуть тебе на ухо о том, что, никогда и ничего не кончится. Даже если ты плотно задёрнешь шторы и наденешь очки для сна, если притворишься мёртвым, чтобы таким образом обмануть время, в котором ровным счётом ничего не происходит ни теперь, ни после – пустота о тебе не забудет.

Завтрашний день

Завтрашний день наступил. Предположим. А мог бы и не наступить вовсе, как это случилось с моей соседкой за два дома справа, если встать лицом на юго-восток. Поторопитесь, и вы застанете столпотворение у её калитки. Молить ли нам господа нашего Иисуса Христа, о том, чтобы он дал нам возможность прожить наш день в печали и радости, в любви и ненависти друг к другу? Казалось бы, что ещё желать несчастному, когда Всевышний благосклонно прибирает его за одну ночь, да так тихо, что тот не успеет заметить собственного отсутствия за накрытым к завтраку столом? Родственники выдохнули спокойно, все, за исключением одного старика, который воет, как пёс, на свежевырытой могиле, просит смерть сделать доброе дело хотя бы единый раз в жизни – дать ему возможность успокоиться рядом. И вот что меня смущает всякий раз, когда я встречаю на улице того старика: какими бы благими ни были деяния Господа нашего – всегда отыщется проигравший, ибо нельзя устроить так, чтобы прибавилось в одной половине, не убыв в другой. Вот в этом самом месте я и вешаю вопросительный знак в конце предложения.

Диалог с пустотой

Здесь господствует цвет пустоты. Мы – его рабы, с ограниченным перечнем свобод, вывешенным на всеобщее обозрение в крохотной комнатушке нашего сознания. Единственное условие игры – подчинение его закону. Но мы тоже иногда кое -на что способны: например, показать на ближнего нашего в судный день, с приросшей намертво рукой к Святому Писанию, или под покровом того же закона, взять да и опорожнить чужой карман, переложив его содержимое поближе к биению собственного сердца. Пустота открывает ногой дверь твоего дома и невозмутимо усаживается напротив. Ну? Вопрошает она. Так и будем молчать? У меня времени, хоть отбавляй – у тебя, сдаётся мне, его гораздо меньше. Допускаю – я тебе неприятна, более того – ты меня ненавидишь. Я напоминаю тебе о том, что куда бы ты ни бежала, к чему бы ни стремилась, конечным пунктом твоего любого назначения буду Я. Но, рассуди, что я могу с этим поделать? Что ты можешь поделать? Ты сама добровольно выдала мне гражданство, теперь я имею те же права, что и ты и говорю на одном с тобою языке. Выгляни в окно. А что ты ожидала увидеть? Небесную лазурь и задыхающееся от счастья человечество? Ну-ну, в конце концов, не так-то всё и плохо. Скажу тебе по секрету: никто кроме тебя здесь не замечает моего присутствия – настолько я стала частью вашего пейзажа. Итак, куда бы нам пойти? Направо или налево? Для меня лично значения не имеет – улица мне одинаково безразлична. И всё же, направо или налево, ну, отвечай же скорей, мы почти уже упёрлись лбом в стену… Нет, с тобой решительно невозможно, надо научиться радоваться тому, что имеешь, а имеешь ты не так уж и мало, во всяком случае в сравнении с теми, кому приходится в поте лица добывать хлеб свой.

Весь парадокс в том, что пустота, в конечном счёте, оказывается всегда права.

Вот она, дорога, по которой катятся сани твоих надежд! Вот-вот разойдутся гнилые деревяшки, и ты окажешься ещё на один дюйм ближе к земле.

Гуляй, дыши свежим воздухом, улица тебе предоставляет его бесплатно. Как, ты не любишь снег? А что же ты тогда любишь? Постой, я что- то в толк никак не возьму: твой прадед любил снег, и дед твой любил снег, и отец не имел ничего против снега, а ты что? Да, ты, может быть, не патриотка?

Я не патриотка. Я бы предпочла страдать от жары где-нибудь в Вест Индии, чем сидеть с крепко-накрепко связанными за спиной руками у стен твоей Вавилонской башни, ожидая часа, когда, наконец, она падёт, и все мы окажемся под её обломками.

Что ты, тише-тише! Здесь тебе не Вест Индия, здесь могут и…

Да, что-то я разошлась. Этот климат способен кого угодно превратить в ипохондрика.

Отец

Мотив неизвестно откуда навязавшейся песни “….не покидай меня…” вплывает в комнату, занавешенную рыхлым мартовским небом.

В углу, у стены как будто сидит мой отец, грузный, словно чёрная виолончель. Оспина пустоты зияет там, где должно быть его лицо. При помощи струны и смычка, мне удалось, наконец, разобрать, что он сказал. “У нас так тихо, что я почти стал инвалидом. Я не слышу, как кричит моя дочь по ту сторону снегопада”.

Как странно бывает: в жизни ты можешь оградить себя от присутствия того или иного человека при помощи судебных приставов, крепких кулаков или… элементарного убийства, но после смерти, он волен с тобою делать всё, что пожелает.

Отец, неужели уже прошло двадцать лет?

Спутница

Каждый день я захожу в чёрно-белую библиотеку дня и ночи. Я желаю одного – чтобы поскорей стемнело, глаза мои не выдерживают белой пляски последней, смею надеяться, в этом месяце метели. В темноте, в искусственном, воображаемом мире, я, напротив, не могу дождаться рассвета – слишком тяжела перспектива оказаться в общей камере сна с её обитателями – сплошь преступниками-рецидивистами. Под час там творятся совершенно недопустимые вещи, и всё-таки внутри сей тюрьмы, ощущается больше дыхания жизни, чем в самой реальной реальности, превращающей человека в одинокий куст на склоне холма. Противостояние ей со стороны выглядит как борьба со спортсменом сумо, который вот-вот раздавит тебя - карлика своей непомерной массой.

Я отворачиваюсь к стене. Кто-то берёт меня за локоть, и мы идём вдоль дороги мимо обветшалых домов моей провинции, и в ужасе своём я постепенно узнаю лицо своего спутника, точнее спутницы – женщины, которая давно мертва. Вот я иду с ней мёртвой, оставляя постепенно всех живых позади, за столиками кафе под открытым небом – подобного рода кафе можно встретить в Европе на каждом шагу с конца марта по конец ноября, в них всегда бывает многолюдно. Выгляжу я ужасно: рот мой полон раскачивающихся зубов – они держатся на одной единственной нити, как это случается в детском возрасте, когда происходит первая метаморфоза повзросления. Это мешает мне произносить слова, мешает спросить у моей попутчицы: зачем мы не взяли с собой тех из сна, оставшихся один на один со своей непреложной верой в собственное существование. Я поворачиваю голову и вижу, как изношены их лица, будто все свои силы они отдали на то, чтобы доказать свою необходимость миру, в котором и без того скопилось великое множество ненужных вещей. Так или почти так я оказываюсь на пороге следующего утра.

P.S.

Что ты знаешь обо мне? Ровным счётом ничего, кроме того, что говоришь со мною уже на протяжении последних нескольких лет на языке, понятном только нам двоим. Почему ты решила, что я хочу прожить свою жизнь, от которой уже и так отрезан приличный ломоть для утоления общественного голода на одной с тобой улице? Ездить с тобой одним маршрутом автобуса и наблюдать летом из-за заборной сетки, как ты сидишь на ступенях, расставив ноги, отмахиваясь от мух. Получать удовольствие, когда тебя сталкивают с лестницы твои же собственные сыновья. Кое-кто написал, что дети являются на свет за тем, чтобы убить нас, но до поры до времени я не стану раскрывать его имени. Вот он, твой некто, что много лет подряд по воскресеньям ходит в церковь. В прошлую пятницу, когда ты по своему обыкновению крутилась у меня под ногами, он вышел из дому – уже смеркалось – и пошёл по направлению вон к тем камышам, растущим за жёлтыми пятиэтажками. В руках он нёс подобие свёртка, в котором ( я точно слышала) была кошка. Он отсутствовал что-то около часа, затем вернулся домой, но уже без всего, погасил свет и лёг в постель. А через день, по своему обыкновению, пошёл в церковь. У человека есть цель в жизни – он хочет обрести царствие Божие. И обретёт, не смотря на то, что совершил днём, месяцем, годом ранее, ибо к тому страстно стремится. Но, слушая пение соловья в райском саду, где гарантия, что рано или поздно у человека, свято уверовавшего в отсутствие пустоты где-то там, за пределами собственного бытия, не возникнет желание заставить замолчать всех птиц райского сада? Вот оно в чём и дело.

14.03.06

________________________________
* Ссылка на высказывание Сенеки.

© Анжелина Полонская