* * *
О.М.
В суставах хруст аттических солей,
Век-волкодав и он же век-заноза,
Такие нас трясут метаморфозы,
Что ваш Овидий, что ваш Апулей.
Я – середина списка кораблей.
Египетская марка, четверть прозы,
Шум времени и Тютчева стрекозы,
Московский гной, воронежский елей.
Я — смешан рай, и ад, и Ленинград,
С военной астрой вышел на парад.
Я – камень, но не камень преткновенья.
И с головой, закинутой до пят,
В пустом восьмом трамвае невпопад
Читаю вам своё стихотворенье.
* * *
Так и живём – ни слова в простоте,
Казалось бы, пора устать казаться,
Поскольку, так сказать, уже не двадцать.
Поскольку всё не то, и мы не те,
Какими нас прикинул на листе
Фотобумаги девять на двенадцать
Фотограф. И опять не оправдаться.
И вот теперь в бездарности, тщете
И страшной скуке мы стареем тут,
Не помня времена, когда любили,
Поскольку, извини, напрасный труд…
Здесь всё без вариантов – или-или:
Мы живы – нас уже похоронили;
Мы умерли, а нас ещё живут.
* * *
...Идти к вокзалам трем после обеда...
Из города в другие города
Здесь каждый день уходят поезда.
Я на одном из них сейчас уеду.
Сегодня понедельник, значит, в среду
Ты спросишь: «Любишь?». Я отвечу: «Да»...
Ещё сто раз - и больше никогда.
Ещё сто раз - и ты за мною следом.
Я говорю столице: «Отпусти».
Вхожу в вагон, в котором места мало,
И лезу с головой под одеяло.
А поезд всё не может отойти
С какого-нибудь третьего пути
Ужасно Ярославского вокзала.
* * *
Я прожил столько, сколько попугаев.
Я сам уже практически пернат.
За мной следит внимательный юннат.
Меня за подопечного считает.
Заблудшего. Отставшего от стаи.
Лелея мой персональный ад,
Он шепчет: «Береги свой миокард.
Никто и никуда здесь не летает.
К тому же, - шепчет, - ползать – это проще».
Пускай мой след извилист и кровав,
Пускай я неудавшийся удав,
Глупейший пингвин, уж высоковсползший,
Юннатам я не доверяю больше,
Полётом пресмыкание поправ.
* * *
Друг ситный, мы стареем не по дням…
А. Гамзов
Список вписок. Перечень причин
Выпасть из реестра, из регистра
Еле-еле или быстро-быстро…
Состоять из шрамов и морщин.
Список кораблей и середин,
Азм – зола, а начинался с искры,
Мог бы стать товарищем министра.
Никаких бы: «Ай да сукин сын!»
В этот век ненастный и кровавый
Лучше задушить в себе поэта,
Лучше промахнуться на октаву,
Нежели продаться за монету,
Повестись на почести и славу…
Вот и всё. И кончимся на этом.
* * *
Скрипит? А ты лоскут газеты
Сложи в старательный квадрат
И приспособь, чтоб дверца эта
Не отворялась невпопад.
С. Гандлевский
Скрипит. Теряешь дни недели,
С набухшей веной на виске.
В какой-то мерзостной тоске.
В каком-то гадостном похмелье.
Всё кое-как. Всё еле-еле.
На ниточке. На волоске.
На честном слове. На песке.
Всё на соплях на самом деле.
Скрипит. И разъедает душу,
Так, что душа наружу аж,
Как будто вата из-под плюша…
Сидишь. Бормочешь «Отче наш…»
А ты Гандлевского не слушай.
А ты, что б не скрипело, - смажь!
* * *
Я вышел из абсурдовоза,
И молвил маю: отвали.
Все врут: весна, календари.
Прощай, души моей заноза!
Что не поэзия – то проза,
Жизнь заново перебели
И, отрываясь от земли,
Шепчи: морозы-розы-грозы.
Пусть станет как обычно – жутко.
Сыграй со мною, Моцарт, шутку!
Сыграй со мною фугу, Бах!
Сыграет пошлость пухлый лабух…
Весна идёт на тонких лапах,
И я – как мышь в её зубах.
* * *
Мы шли с тобой, как ходят только дети,
Ладонь зажав запальчиво в ладони,
Не чуя ни засады, ни погони,
Как водится, забыв про всё на свете.
Мы шли с тобой, как ходят только дети,
В какой-нибудь Шекспировской Вероне,
Как будто бы нас время не догонит,
Как будто нет ни старости, ни смерти.
Впустую и погоня и засада,
Мы знали, что не нужно торопиться,
Мы понимали: всё идёт как надо.
Улыбки освещали наши лица,
Мы шли с тобой, как дождь идёт в Макондо.
Мы просто не могли остановиться.
© Дмитрий Мурзин
|
