Любопытно, что, когда люди мало знают друг друга, при встрече происходит своеобразное “размораживание” времени в той его точке, где состоялось предыдущее свидание, беседа, сообщение. Таким образом возникают “проходы” многих измерений жизни, происходящие тут же, точно так, как в “настоящем” романе, где полифоничность изложения “сосуществующих литературных пространств”, требующих каждое в себе некоторой продолжительности при развёртывании, приводит к “невозмутимой” несовместимости причины и следствия в стыковых местах повествования. - (Нарушение последовательности “временного существования” вещи, когда, скажем, сейчас рассказано об её кончине, а в следующем разделе речь пойдёт о начальном эпизоде её “жизни”).

Она красила волосы в зеленый цвет, строила глазки полицейским, записывала матерщинные частушки в толстую тетрадь, чтобы лучше запомнить. По ночам она запиралась в уборной и, сидя на холодном полу, мусолила карты глупой детской гадалкой: "Король! Ты любишь меня? Да, дорогая. Всем сердцем. Всей душой. Но есть у меня. Лучше тебя. Хватит любить. Надо забыть". Король все время отвечал разное, и она снова и снова мусолила карты. Папаша регулярно ловил ее с поличными и выбрасывал карты в помойное ведро...

Сначала мне и в голову не приходило, что между порядком букв в алфавите и порядком появления на небе Зодиакальных созвездий может быть соответствие. Казалось невозможным распределить двадцать две буквы по двенадцати секторам Зодиакального круга. Меня больше интересовал смысл слов, давших названия буквам. Связь с гороскопом была обнаружена случайно. Далее, на определенном этапе исследования, существующее соответствие алфавитного порядка и последовательности знаков Зодиака само обнаружило себя, выяснилось, что "ламед", "мэм", "нун" и т.д. вплоть до буквы "шин" идут в той же последовательности, что и знаки Лев, Дева и т.д. вплоть до Водолея.

Привет, читатель! Я расскажу тебе о времени и людях, которых я знал. Переверни страницу и ты узнаешь кое-что об упоительном восторге, горечи и разочарованиях времени Перемен. Ты встретишь здесь много разных людей, они войдут в твою жизнь, чтобы остаться в ней навсегда. А теперь, за мной, мой читатель! Мы пойдем с тобой вместе по зеленым полям Украины в увлекательное путешествие с неизвестным концом...

Осенним вечером, в пятницу, я собралась в магазин за молоком. Накинула плащ, завязала шнурки на ботинках, открыла дверь из квартиры.
– Стой! – раздался голос прямо из-под ног.
Я остановилась и едва не перелетела через голову. На полосатом коврике стояли два существа, каждый размером с котенка.
– Это что еще за… чудики?! – оторопела я.

   Господи, подумал я, ведь мне, наверное, тоже не дожить до двухтысячного года. Как это далеко. Когда это будет. И будет ли вообще, учитывая тревожную международную обстановку, холодную войну, окружение злых, жестоких и коварных империалистов. А если вдруг и доживу, то буду глубоким стариком, и будет мне аж сорок два года…Трудно такое даже представить.
   Дедушка умер в 1996 году, четыре года не дожив до нового века. А мне сегодня всего сорок шесть лет. И стариком я себя не чувствую. И могу с уверенностью сказать, что в сорок шесть лет жизнь только начинается… [«XXI век»]

Порой мне снятся удивительные сны, как будто со мной что-то происходит, но не сегодня и не с таким, каков я сейчас, а со мной другим, в другие давние времена. ... Я считаю эти сны - сценами-воспоминаниями из моих прошлых жизней...

История эта произошла в те благословенные времена, когда в театрах ещё царило искусство и талантливые режиссёры-новаторы, ставили прекрасные спектакли по прекрасным же пьесам живых и почивших в Бозе драматургов-классиков; когда премьера спектакля становилась событием в театральном мире, праздником для всех почитателей Мельпомены... [«ДЕБЮТ»]

- А что мы будем сегодня делать?
- Я должен вначале узнать какой сегодня день.
- Ты не знаешь?
- Нет. А зачем бы я спрашивал?

   На металлическом, с блестящими залысинами полу уже елозили задом по ледяной корке местные воры. Кто в нашей деревне не знал их по именам? Их было пятеро: Леха Силин, Каредь, Зыка, Петька Колчин и Юрка Гуров – это они на протяжении последних восьми лет безнаказанно тянули у односельчан последнее.
   Не догадывалась об этом только милиция.
   Руки не связывали – куда денутся? Взяли их легко, не дав опомниться. Да и момент подгадали удачно – в полдень. После ночной работы самый сон.
   “Пазик” урча направился за село, по лесной просёлочной дороге.
   В пути молчали. Каждый сам в себе. Все было понятно без слов. Ни в прокуроры, ни в адвокаты никто не рвался.
   На пятом километре остановились. Здесь дорога шла прямо по берегу лесного озера Кодаярви. Двигатель заглушили. Вытолкнули гостей на снег. Дали две пешни и приказали рубить по очереди прорубь.

Рыжуха, именно так, просто, без претензий, не подозревая в ней благородных кровей, назвали прибившуюся псину, была не из тех собак, которые скулят по каждому пустяку. Рыжуха была терпелива и могла не сдержаться в исключительных случаях. Ну, например, когда, зевая на потолок, стояли на её хвосте. Обычно она молчала. [«НЕ ГРУСТИТЕ, МАДАМ!»]

   Всех мучает жажда общения. Ужас как хочется поговорить. Всё равно с кем и неважно о чём. Хоть с первым встречным, хоть со вторым...
   ...Она подбежала ко мне сзади, поэтому я не ожидал нападения. Не успел увернуться, отбежать на другую сторону улицы и притвориться мёртвым. Сам и виноват. [«БРЕД»]

   Сообщение о предстоящем визите в страну Папы Римского в монотонной насыщенности газетных новостей воспринималось донесшимся откуда-то неким воздушным гулом, витающим где-то на очень близком расстоянии и лишающим смысла всю информацию, убивающим интерес к вороху мирских событий…
   Фотография Папы в белом облачении, с его непонятным покроем, соответствующим моде некого иного мира, с короной Католической церкви на голове, сама по себе производила впечатление события.
   Суть же события, приближение немощными шагами Папы - легендарного, недосягаемого первосвященника, видеть которого мне доводилось лишь на экранах, во время скрипичных концертов на открытом воздухе во внутреннем дворике Ватикана, напоминавшем безветренный, тенистый райский уголок, или же читающим проповеди на площадях, заполненных толпами верующих, – направляющегося в страну, далекую от христианства, относилась именно ко мне…
   Несовпадение сообщений, распространяемых в печати, отсутствие точной информации о целях визита, нестыковка отрывочных заявлений по этому поводу свидетельствовали о некой мистичности причины его прибытия.

До открытия кафе оставалось еще больше часа. Ждать становилось бессмысленно. Видимо, они все-таки разминулись с Агнешкой в те десять минут, на которые А. опоздала. А. вновь вышла на улицу и влившись в медленный поток прохожих, свернула за угол, думая о том, что хорошо бы было встретить кого-нибудь из знакомых, пойти в кино или в гости, но не оставаться одной. Неизвестно, как пошла бы ее дальнейшая жизнь, сверни она влево. Наверное, А. благополучно вышла бы к Плантам, села в трамвай и оказалась дома. Но она свернула направо, к площади, и тут же увидела знакомую физиономию.

Ветер летел. Уже и снежинки стали превращаться в капли, а ветер летел. “Остановись, - шелестел Дождик, - уже хорошо и тепло”. “Нет, ещё немного”, - свистел Ветер и снова летел. Вдруг он заметил, что дождинки стали уменьшаться и испаряться. “Как интересно, - смеялся Дождик, - я становлюсь влагой, водной пылью, ха-ха-ха…” Испугался Ветер пуще прежнего и понёс оставшиеся капельки в обратную сторону, в родные края...

Мои ноги осторожно наступают по старой лестнице, вот-вот она развалится под моими ногами. Осталось немного, вот уже и дверца чердака, я взялась за железное кольцо ручки и толкнула ее вверх, в нос ударил тяжелый запах заброшенной комнаты. Я оказалась в заваленной старыми вещами комнате, кругом лежали старые кожаные чемоданы, мешки, коробки и какие-то узлы, завернутые в старую скатерть, или просто в занавески. Было грязно и пыльно. В первую минуту хотелось развернуться и уйти вниз от этих паутин и пыли, но мой взгляд случайно остановился на железной коробочке перевязанной яркой синей лентой.

 “Не удивляйся” было пожалуй самым трудновыполнимым требованием применительно ко всему разговору. От его абсурдности Николай даже усмехнулся. Майор приметил движение губ и, нахмурясь, замолчал. Ни с того ни с сего Николай задал вопрос, явно вброшенный сознанием от переполнения дешевыми голливудскими штампами.
– А если я откажусь?
 К майору враз вернулось прежнее радостное настроение. Он игриво улыбнулся и задушевно, по-пасторски проникновенно, ответил фразой не менее кинематографичной:
 – Тогда тебя убьют...

 Ты лежишь с открытыми глазами, придушенная ночью, словно маленькая серая мышь, упавшей, почти игрушечной гильотинкой мышеловки, предусмотрительно поставленной у самой твоей норы хозяином-великаном, и думаешь о смерти. О смерти своей и смерти вообще. Естественное состояние живого существа, оказавшегося в весьма затруднительных обстоятельствах.

  Район считал Пиндара золотой серединой между национальной гордостью и ублюдком. Но это – в целом. Мнения же разделялись до матов и хрипоты. Пессимисты ворчали, что Пиндар послан человечеству за грехи. Оптимисты верили, что это смельчак и почти секс-символ. Одно время Пиндара хотели выдвинуть в депутаты. Говорил – харизмой вышел.
  Самым философским было воззрение Василия Прелого. Умник судачил, что это дух товарища Сталина принял облик простой свиньи, дабы внедриться в жизнь глубинки, хлебнуть народной беды и знать, за что поквитаться со сволочами. И уж совсем некоторые божились, что Пиндар, если захочет, может пророчествовать.

Медленно спускался я с холма, на котором отдыхал. Там я валялся и смотрел в небо голубыми своими глазами. Я совсем забылся. Меня будто не было. Я лежал, почивая без памяти, как в могиле неизвестный солдат. Отдаю ему честь и славу, которая скрыта в этом гордом сравнении. Теперь я медленно спускался с холма, словно с неба сходил на землю эту.

Он был гением, но не знал об этом. Он просто рисовал, хотя все считали что он пишет. Ничего другого он делать не умел, но и жить без красок, полотен, пейзажей он не мог. То, что он мало интересовался собой, придавало ему особый колорит. Его маленькая квартирка давно стала мастерской. Иногда он шёл за покупками в ближайший магазин, забыв сменить свою грязную, рабочую рубашку. Люди с удивлением рассматривали этого чудака, а он рассматривал их. Придя домой, он рисовал эти лица. Его картины были живыми, в них не было повседневной тоски.

Начиная эти записки, я предполагал обратится в них к возможному но маловероятному читателю не от собственного недостойного имени, но от лица многих, кои не обрели в себе силы заговорить. Их молчание я полагаю одной из самых великих несправедливостей этого несовершеннейшего из миров.

Когда Сенечка был маленьким, как цирковой карлик, он лежал в своей колыбельке и пиликал что-то грустное на губной гребенке.
Прошли годы. Давно уж нет ни Сенечки, ни колыбельки, ни гребенки.
Как подумаешь - слез не сдержать...

Звонок разбудил Рихарда, когда он уже спал. Вставать на работу рано. Звонил шеф фирмы, с которой Рихарда ушли лет семь тому назад. Тогда, выжав из него все соки, договор ему просто не продлили, Шеф как ни в чём не бывало рассказал, что в Москве его фирма участвует в международной выставке “Мать и дитя”. Ему в начале апреля, на неделю, нужен переводчик, которому он доверяет.