Порой мне снятся удивительные сны, как будто со мной что-то происходит, но не сегодня и не с таким каков я суть есьм сейчас, а со мной другим, в другие давние времена. Сны эти настолько реальны, ощутимы и зримы, что при всём желании я не могу их отнести к плодам фантазии моего воспалённого, перевозбуждённого мозга, ибо в них действия и поступки адекватны реальной жиз-ни в реальной обстановке, в них моё мироощущение и ми-ропонимание, мои идеалы и приоритеты.

Я считаю эти сны - сценами-воспоминаниями из моих прошлых жизней. К сожалению, я поздно начал их собирать, - эти удивительные и правдивые истории. Многие из тех, которые уже безвозвратно забылись, были прекрасны как своим уродством, так и благородством, прекрасны той величайшей жизненной правдой, которую не выдумаешь, сидя за письменным столом, как ты не крути. Те, которые ещё «на слуху», - перед вами, дорогой мой читатель, и они составляют

ИСТОРИИ МОИХ ЖИЗНЕЙ

1.

Красивый храм для сельской общины срубили Иван со-товарищи: с маковками, стрельчатыми окнами, высоким шпилем и резным крыльцом. Стоит он теперь на покрытом ярко-зелёной муравой холме, рядом со ставшими враз низкими от величавой стройности храма Божьего кудрявыми берёзками, матово отсвечивая новёхонькой тесниной рубленных стен и желтоватой смолистой щепой крутобёдрых луковиц-крыш, радует глаз прихожан.

Всё бы хорошо, да беда случилась намедни. Налетел ветер вихревой, закрутил, запылил по просёлочной дороге, зашумел берёзовой листвою, рванул крест с высокого церковного шпиля и унёсся в даль, не оставив следа, словно его и в помине не бывало. Ну и пусть его!

«Черти барыню несут! Черти барыню несут!»  - озорно прокричали босоногие ребятишки ему вслед, а бабы погрозили им за это не зло кулаком: «Не поминайте, бесенята, Анчихриста к ночи!»  А как глянули на новый храм, так и охнули, прикрыв рты ладонью от испуга.

- На храме-то... креста нету! Сорвал ветер-верховик!

- Ох, не хороший знак, не к добру это!

- Ванька-еретик во всём виноват...

- Чево энто?

- Нашли кому доверить храм Божий рубить! Ить он безбожник.

- Можа и безбожник, а кто лучше его могёть? А-а, то-то же!

- Хватит зря языки чесать-то, пошли вона, Ваньшу искать.

- А чё его искать-то? Он, вон, у Параньки-мельничихи трети сутки безвылазно наши денюжки пропивает.

- Молчи. Заробил он, его и дело куда их деть...

- Заробил... А крест-то, того... свалился!

- Господи, спаси и сохрани!..

- Вань, ну пойдём домой, а? - конудила-просила Меланья мужа, шлёпнув трёхлетка-сына, беловолосого, веснушчатого мальца, неугомонно теребившего мать за рукав холщовой блузки: «Ма, а ма...»  и взвывшего благим матом.

Иван приподнял курчавую голову с аккуратной бородой и, печально взглянув на жену, сказал:

- Иди-ка ты... домой, Меланья. Чё глаза мозолишь...

- Гонишь, родную жену гонишь! - завыла Меланья. - Креста на тебе нет! Срамник! Сорок лет, а всё по бабам шастаешь, побойся Бога! Идол проклятый! Детей настру-гал мал-мала меньше и что?..

- Отстань, баба! - отмахнулся от нее Иван и обра-тился к вышедшей на крики Меланье, изящной и не лишённой красоты вдове-мельничихе:

- Параша, налей ещё, а? И... присядь ко мне...

- И вправду, Иван, шёл бы ты домой... - Параша вытерла цветастым фартуком дощатую столешницу, за которой сидел полупьяный Иван. - Чего сидеть зазря, деньги на ветер швырять. Иди. Вона жена заждалася совсем.

- Жена!.. - Иван презрительно хмыкнул и поднял на Парашу глаза полные неизъяснимой тоски. - Какая она жена! - Мужик произнёс это с такой болью, что мельничиха от сочувствия замерла. - Насильно ожениная... Знаешь вить сама, как хозяин по пьяне куражился... Ну какая она мне жена?..

- Какая ни какая, а венчанная! - выкрикнула Мела-нья и дала очередной подзатыльник не отстававшему от неё сыну. - Да отстань ты, Выродок проклятый!

- И-и-эх! - Иван презрительно покачал кудлатой головой. - Уйди, постылая... - Он протянул руку к мельничихе. - Сядь ко мне, Душа-Параша... Выпей со мной, озолочу!..

Иван швырнул на дощатый, почерневший от дождя, стол последнюю пригоршню монет. Параня поправила сарафан на плече и, тяжело вздохнув, ушла в хату, плотно прикрыв за собой дверь.

Словно коршун, бросилась Меланья к столу и накрыла монеты руками. Иван встал, сделал несколько шагов к двери Парашиной хаты, остановился, не решаясь толкнуть не запертую дверь, и, повернувшись к лежащей почти всем телом на столе и прикрывающей собой деньги Меланье, зло сплюнул:

- Э-эх! Дура, ты дура! Да подавись ты... - И, словно голодный волк, взвыл от тоски в безоблачное небо, - O, Хосподи, как тошно-то!

Он стоял, обвязавшись верёвкой, у подножия храма и о чём-то мучительно думал. Медленно перебирая паль-цами гладкие завитки пеньковой верёвки, он глядел куда-то в даль с холма, как будто стараясь разглядеть там что-то и, казалось, не слушал Петра, старого приятеля и напарника, дававшего ему последние наставления.

- На каждом коньке закрепу ставь и не спеши, Ваньша, не спеши. Лапти-то сними, дурило, босяка оно способней... Маковки со снутря обойди и в шпиль по той лесенке, что я надысь оставил... Да скобой её сначала закрепи, слышишь?

- Да ладно тебе, Петруха, учить-то. Сам небось знаю... - улыбнувшись снисходительно, отмахнулся от него Иван. - Ладно, пошёл я... с Богом!

- С Богом, - эхом откликнулась пёстрая толпа зевак, сгрудившаяся у подножия холма.

Иван сделал несколько шагов к храму и остано-вился. Словно вспомнив о чём-то, он повернулся к односельчанам, поклонился им в пояс и, перекрестившись, сказал:

- Простите меня, люди, коли что...

- Ты чего, Иван! - взвыла Меланья, державшая сына на руках. - Чё удумал-то?!

- И ты, Меланья, прости... Береги детей... жена...

Он пристально посмотрел туда, где стоял на отшибе у самого леса, на берегу говорливого ручейка, Парашин дом и, круто развернувшись, решительно вошёл в храм.

Добравшись до свалившегося креста, он привязал к нему верёвку и начал взбираться на шпиль. Босые ноги его порой скользили, но цепкие, жилистые, сильные руки, ловко обхватывали забитые в стропилы скобы и, подтя-нувшись к ним, Иван как по лестнице быстро, почти по-кошачьи, с какой-то бесшабашной удалью, взобрался на самый верх шпиля. Оттуда глянув вниз, на ставшими букашками людей, на расстилающиеся - покуда глаз видит - с детства знакомые и милые сердцу поля, равнины и леса, подставляя вешнему ветерку и ласковому солнышку свои золотистые кудри, Иван весело рассмеялся, помахал рукой копошившимся на земле людям-букашкам и крикнул во всю мощь:

«Ого-го-го!!!»

И, вдохнув всей грудью кристально-чистый воздух поднебесья, добавил просто и легко:

- Хорошо-то как, Хосподи, хорошо!

Затем мастер не спеша втянул наверх крест, напрягая все силы, приподнял его и установил в гнездо, расклинил основание дубовыми клиньями, обшил скобами и законопатил щепой.

С той поры, когда Иван поднялся на шпиль, прошло немало времени. За спорной работой плотник не заметил, как прошёл тёплый слепой дождик, вымочивший до нитки его грубую самотканную рубаху и штаны, как солнышко - ласковое и доброе - высушило их и склонилось к закату, крася в багровые тона и опушку леса, и бычьи пузыри в окнах хат, и прерывистую полоску облаков на небе.

Закончив работу, Иван присел на скобу и только теперь почувствовал, как гудят и трясутся в коленях уставшие ноги, как пекут босые подошвы от неудобного стояния на узкой скобе. Посидев немного и кинув последний взгляд на Парашино подворье, он начал медленно и осторожно спускаться вниз. Толпа зевак у подно-жия храма поредела, толи потому что Фомка-пастушок прогнал коровье стадо, пощёлкивая арапником, толи потому, что происходящее показалось кому-то уже обыденным, непредвещавшим ничего нового, интересного. Только очень стойкие оставались до конца, а среди них были и Пётр с Меланьей.

Но когда Иван достиг основной крыши с маковками, начали расходиться и последние.

- Петька, - крикнул Иван напарнику, - пошли-ка к Параше за водкой кого-нибудь!

Слова Ивана разнеслись эхом окрест и Петр внизу захохотал:

- Слазь ужо, чёртушко везучий! Поторапливайси!..

- Лечу! - крикнул Иван и, расправив руки словно крылья, прыгнул вниз...

В наступивших сумерках, в полнейшей тишине замершей на едином вздохе толпы, был отчётливо слышен скрежет ломающихся костей свалившегося с огромной высоты человеческого тела.

Изуродованного Ивана осторожно перевернули на спину и явственно раздался не звук, скорее стон, сквозь окровавленные губы:

- Хорошо-то как, Хосподи! Хорошо...

2.

Великолепный дворец у Сулейман-паши! Роскошные палаты, висячие сады. На стенах редкие украшения, на полу толстые бухарские ковры. Кувшины полны винами, на огромных медных тарелках дымится плов, в пиалах ароматный чай, в вазах хурма и кишмиш.

Ухоженные слуги. Зловещие янычары. Верные евну-хи и молодые жёны...

Много молодых и красивых жён. Полный гарем. В шёлка разодетые. Увешанные драгоценностями. Лучшие красавицы со всей округи. Душа радуется глядя на них - стройных и белолицых...

Да что в том толку? Кто их кроме Сулейман-паши да евнухов видит. Никто из посторонних. Кроме ещё Идриса, юноши с пробивающимися, - как бессмертники в жгучей пустыне ранней, скоротечной весной, - редкими, чёрны-ми, как смоль, робкими волосиками на верхней губе, придворного поэта, в голубовато-белой чалме.

И хотя юноша действительно ещё очень юн, звание придворного поэта носит он с гордостью и не зря. С мальства он показал тягу к словосплетению и образности речи. С детских лет полюбил звуки зурны и дутара, научился и словом и звуком пробуждать мысли и чувства.

Ценил Идриса Сулейман-паша и отличал среди дру-гих, потому как был сам паша уже не молод, умудрён опытом и знаниями, когда-то в молодые годы он учился в медрессе в Самарканде у знаменитого халифа и звездочёта Улугбека. Но после отречения и позорной казни учителя, бросил паша опасное занятие науками до лучших, как он думал, времён, которые толи из-за его лени, толи из-за рано поседевших волос, для него так до сих пор и не настали.

Зато став важным вельможей и правителем, пусть не большого, но процветающего халифата, он обзавёлся всем, что по Корану должен иметь властелин: маленьким войском, дворцом, слугами, гаремом, советниками, в том числе, и личным поэтом, который должен был прославлять его, Сулейманово, величие, доброту и ум. И посему юный Идрис был посвящён во многие тайны дворца, как и в некоторые тайны гарема, в котором с не давних пор появилась очередная, неведомо какая по счёту, юная красавица-жена Аминат.

Она была действительно очень красива. И несмотря на её ещё весьма юный возраст - двеннадцать лет, - её округлая грудь и стройные бёдра вызывали волнение в груди не только у похотливого старца Сулейман-паши, но и у нашего юного героя.

Долгими тёмными ночами с яркими, низко свисающими над крышами сакль и дворцов, величиной с грец-кий орех звёздами, мечтал о ней юный поэт, слагая ей поэмы и сравнивая её с луной. Много ночей провёл юноша без сна, много прекрасных песен сложил он о любимой. Но ни одну из них она так и не услышала из его уст. Долго он страдал и мучился, исхудал, побледнел, осунулся. Наконец, отчаявшись, решился на смелый поступок и, пробравшись однажды тайком в сад, где гуляла Аминат со своими верными подругами и стражницами-рабынями, заговорил с нею.

Испугавшись, она прогнала его прочь и сама убежала во внутренние покои гарема. Но с этого дня запал безусый юноша в душу Аминат. И она стала смотреть на звёзды и мечтать о любимом. И она шептала его имя, доверяя небесным светилам свои юные целомудренные девичьи мечты.

Так, через звёзды, сами того не подозревая, беседовали влюблённые долгими ночами и засыпали лишь под утро, утомлённые сладкой истомой своих мечтаний.

Приходя в гарем со своим хозяином, Идрис, в начале украдкой, стараясь, чтобы никто не заметил того, а затем всё откровеннее, переглядывался с Аминат.

Однажды настал тот день, когда терпение иссякло и юноша был на всё готов, лишь бы увидеться наедине с любимой. Тайком он пробрался во внутренний двор с садом, спрятался за фонтан и стал поджидать девушку.

Время шло, а Аминат не появлялась. Идрис начал уже нервничать и терять хладнокровие, как в калитку сада прошла одетая в парчовые одежды его возлюбленная.

- Аминат! - позвал тихонько юноша.

- Кто здесь? - вздрогнула девушка, закрывая лицо чадрой.

- Не бойся, любимая, это я, Идрис...

- Зачем ты здесь? Уходи. Вдруг кто увидит - нам не сдобровать. Сулейман-паша...

- Я знаю. Но он на охоте...

- Всё равно уходи.

- Не прогоняй меня, луноликая!

И Идрис запел песню, только что сочинённую им. В ней светила луна и блестели звёзды, струился ручей и зацветали розы, пели райские птицы и скакали газели. Но прекраснее луны было лицо любимой, ярче света звёзд - свет любимых глаз, нежнее цвета роз - улыбка милой, чище голоса птиц был голос ненаглядной, стройнее газелей - юный стан возлюбленной!

- О, Идрис, любимый мой, ты погубишь нас! - вскрикнула девушка и упала в объятья возлюбленного. Молодые люди слились в жарком поцелуе.

Вдруг за спиной Идриса послышался шум и в сад вошёл Сулейман-паша, сопровождаемый нукерами.

- Так-то ты блюдёшь честь своего господина, вонючий пасынок старой верблюдицы! - взревел он и приказал нукерам:

- Схватите его. Привяжите ногами к хвостам двух диких кобылиц и пустите их в степь, пусть они раздерут его надвое! А эту неверную жену забейте камнями, как требует того Шариат...

- Великий и мудрый Сулейман-паша, - вскричал Идрис, вырываясь из цепких рук нукеров. - Дозволь слово молвить, сотвори такую милость...

- Не надо, Идрис, оставайся джигитом... Джигиту совестно выклянчивать прощение...

- Не за себя прошу, за девушку... Она невинна пред тобой. Это я её...

- Ах ты, паскудник! Я давно заметил твои масляные взгляды... Как ты посмел, грязная собака, позариться на собственность хозяина...

- Прости, Сулейман-паша, но я люблю её... Ты знаешь, - любовь делает и героем и вором... Да где тебе это понять, ты и не любил-то никогда в жизни... Пощади девушку ради всего святого под луной. Ради любви...

Сулейман-паша криво усмехнулся и глубоко задумался что-то прикидывая, а может быть и просто вспоминая мгновения любви, порой короткой, яркой молнией вспыхивавших в его долгой и однообразной жизни, и приказал:

- Отпустите его... Я тебя прощаю... Но только одного тебя! Почему ты не радуешься? Тебе этого мало?

- Без Аминат мне не нужна моя жизнь...

- Хорошо. Возьми её. Она твоя. Я её тебе... дарю. Ну, обними её, она твоя!

Идрис подозрительно посмотрел на пашу и, видимо что-то поняв, решительно подошёл к девушке. Не стесняясь присутствующих, влюблённые глядели друг другу в глаза, не в силах оторвать взгляда:

- Не бойся, любимая!. Это не страшно. Я с тобой... - Идрис погладил её шёлковые волосы.

- Лучше смерть, чем разлука... - прошептала она и потянулась к нему губами.

- И-эх! - рявкнул со злостью Сулейман-паша и, выхватив кривую саблю из ножен одного из нукеров, с оттяжкой опустил её на шею юноши.

- О, Аллах! Хорошо-то как! - сквозь кровавые губы пробулькала идрисова голова.

3

Булонский лес поредел и вместе с ним стал реже туман, сквозь прорехи которого поблескивали тусклые звёзды. Ночь была на исходе и было ощущение, что они наконец оторвались от погони. Опираясь на длинное ружьё и тяжело согнувшись под ношею, Жан чавкал сво-ими полуразлезшими сапогами по весенней хляби, стараясь не выпустить из вида впереди идущих налегке по-путчиков. Невдалеке, справа, замерцали тусклые огоньки, вероятно окна какого-то жилища и, шедший во главе группы из пяти человек пожилой волонтёр, шёпотом приказал:

- Привал. А то наш месьё Жан до жилья не дотянет.

Все разом попадали на кочки, сладостно вытягивая натруженные ноги. Жан осторожно опустил свою ношу на кочку под одинокой берёзой и присел рядом, пытаясь снять мокрые сапоги. Ноша Жана пошевелилась и чуть было не съехала с кочки в лужу. Жан ухватил ношу, как мешок, прислонил её к берёзе.

- И охота вам с ней возиться, месьё? - обратился к Жану, присевший рядом человек с неприятным птичьим лицом. - Оставили бы её в Порте де Муете на баррикаде или в крайнем случае в парижской канализации. К чему она вам? По всему видно - она не жилица...

Жан промолчал, изо всех сил стараясь стянуть сапог с ноги в промоченном носке. Это был молодой, подтя-нутый человек, в синей униформе королевских пехотинцев, в белых брюках и с белыми широкими портупеями перекрещёнными на груди и спине, в фуражке с высокой тулией и кивером с конским хвостом - знаком королевской пехотной гвардии. Эта униформа, а, особенно, белые брюки с портупеями, делали Жана весьма заметным ночью и его сосед по группе высказывал предводителю, не-довольно ворча:

- Этот гвардейский «петух» мало того, что задерживает всех нас на марше, он ещё светится как артиллерийская мишень на плацу. Бросим его и пойдём быстрее.

- Никого бросать не будем, - строго оборвал его предводитель. - Будем все вместе пробиваться. Он наш брат и несёт нашу сестру.

- Ещё неизвестно, какой он брат... и чей... - ворчал сосед. - Я что-то не видал его на баррикаде.

- Я тебя тоже на баррикаде не больното приметил, - вступил в спор четвёртый спутник и, подойдя к Жану, предложил:

- Позвольте месьё, давайте я немного понесу девушку.

Жан отрицательно замотал головой.

- Но вы же совершенно выбились из сил. Вы же сейчас упадёте... А я отдохнул, могу понести её немного...

- Нет, - сказал Жан, выливая воду из трудом снятого с ноги сапога. - Я её слишком долго искал, чтобы опять потерять...

- Это же безумие!

- Да? Ну и пусть.

- Как её зовут?

- Не знаю. Я знаю только то, что она не богата, очень красива и... очень несчастна.

- Откуда вы всё это знаете?

- Видите ли, месьё, - Жан говорил глухо, трясясь всем телом от холода. - Я служу в королевской гвардии... Теперь, видимо, надо говорить служил. Ибо я дезерти-ровал. Ну да это не имеет никакого значения. Главное, что я её нашёл, спас... спасу... Наш батальон нёс вахту во дворце его величества короля Франции Луи Филиппа. Там я её - бедняжку - и увидел в первый раз. А увидев однажды, - полюбил навсегда...

Жан приподнялся со своей кочки, поправил поникшую голову девушки и, вернувшись на своё место, продолжил:

- Потом начались эти жуткие события. Всё стало рушиться. Толпа вышла на улицу. Студенты и голодранцы... простите, месьё, вы ведь не относитесь к ним? Ну эти, революционеры, вышли на баррикады. И она с ними... Наверное, от отчаяния. Она ещё так юна и наивна... Её может обмануть каждый... Она всегда была игрушкой в руках других. Тонкая, нежная как цветок  душа и... Вы не знаете, как порочен Лувр! О, я-то знаю! Стоя на часах, мы всё видели. Нас ведь не стеснялись... Мы - никто! Но у нас есть и уши, и глаза, и душа... Сколь-ко раз я готов был броситься на очередного её насильника, но солдатский долг всё время останавливал меня. Пока, наконец, я не выдержал и не заколол штыком эту мерзкую свинью де Брюзо...

Жан замолчал, видимо углубившись в свои воспоминания, а попутчик после короткой паузы спросил:

- И что было дальше?

- Дальше? - Жан с трудом вернулся в реальность. - Она, - он мотнул головой в сторону девушки, - убежала и больше я её во дворце не видел. Впрочем, я и не мог её видеть, ведь я сам покинул дворец после того, как при-прятал труп того грязного борова. Я искал её повсюду в Париже и на третий день нашёл на баррикаде в районе Порте де Муете...

Туман почти полностью рассеялся и очертания деревьев, кустарников и кочек стали чётче. Вдруг явственно послышался всплеск воды и путники увидели излучину Сены, разрезающую лес на две половины. По реке плыли торчком причудливые объекты похожие на деревянные колодки портного.

- Проклятые Борши! - выругался попутчик.

- Кто? - не понял Жан.

- Пруссаки... Немцы. Видите что придумали. Подве-шивают к ногам своих жертв небольшие камни. Они не столь велики, чтобы утопить труп, но достаточны, чтобы труп находился в воде в вертикальном положении... В таком положении труп не тонет несколько дней, пока не начнёт разлагаться... Вот и плывут наши братья до самого Па-де-Кале, словно живые в устрашение живым...

- Всё, братья, пора! - подал голос предводитель, вставая.

Жан тяжело поднялся с кочки, осторожно положил себе на спину бесчувственное тело женщины и сделал первый шаг.

- Простите, месьё, но вам не кажется, что девушка ваша умерла? - подняв повисшую в неестественной позе голову молодой женщины, спросил участливый спутник Жана.

- Нет, что вы. Она... она просто... спит. Это хо-рошо... Сон это... очень хорошо...

Сосед с птичьим лицом злорадно хмыкнул, но промолчал под строгим взглядом попутчика.

- И куда вы теперь? - спросил последний.

- Пока с вами, а потом... Как Бог рассудит, - на всё его воля... Мне бы её на ноги поставить, а там...

Спутник заглянул в остекленевшие глаза девушки и молча отвернулся.

4

Он появился в сарае среди ночи, в самую лютую грозу, когда водяные потоки сплошной стеной обрушивались с неба и их холодные, всепроникающие брызги, обильно орошали обитателей случайного ночного пристанища, сгрудившихся под жидким навесом, и долетали временами до «счастливчиков» в малюсеньком, чистеньком и сухом сараюшке, рядом с неугомонной козой.

Втиснувшись в среду ночлежников и, не обращая внимания на их недовольное ворчание, человек пробрался в угол, чудом оказавшимся свободным в набитой телами, словно селёдка в бочке, козьей подклети.

Свернувшись калачиком и подложив кулак под голову, пришелец сладко заснул под постоянный рокот грозы и ровное, постепенно затухающее гудение соседей.

Разбудил его громкий, настороженный шёпот обитателей, с тревогой и опаской наблюдавших за двором через узкие щели в двери. Гроза давно уже закончилась, от неё, казалось, не осталось и следа. Утреннее, раннее, осеннее солнышко, продевши свои лучики в щели сарая, словно нити в ушко иголки, протянуло от одной стены к другой, светящиеся, с крапинками мелких разноцветных пылинок, гипотенузы, а миниатюрный, по-деревенски уютный дворик, блистал чистотой и даже пикантной опрятностью, будто мели и убирали его дважды на день.

- Счас она выйдет и... начнётся... - неотрывно всматриваясь в дверную щель, с нескрываемой тревогой и горечью в голосе, сказал худощавый мужчина средних лет, - обладатель длинного горбатого носа, похожего на орлиный клюв и выступающей вперёд нижней челюсти.

- Зверюга, форменная зверюга, - испуганно вторила ему толстая, беременная баба, качая в подоле полусонное грудное дитя. - Боюсь её хуже лихоманки! Пауль, а Пауль, может поищешь чего-нибудь, а?

- Где? Всё уже по десятку раз проискал, везде полно народу... - недовольно откликнулся её муж, на мгновение оторвав взгляд от двери. - Скажи спасибо, что здесь приют нашли, другие вон под дождём и бурей...

- Тихо! - одёрнул его орлиноносый сосед. - Идёт!

Обитатели крохотной сараюшки скукожились, сжа-лись и подтянулись, словно солдаты на плацу перед вых-дом фельдфебеля. В воздухе повисло тревожное ожидание и недоброе предчувствие.

А в это время перекошенная дверь старой, но на удивление опрятно выбеленной хаты, протяжно скрипнула и на пороге с ведром в руках появилось подобие женской фигуры в старушечьем одеянии: в поношенной и выгорев-шей неравномерными полосами фуфайке; в холщовой, застиранной, почти до пят покрывающей голенища кирзовых стоптанных сапог, юбке грязно-серого цвета и бледно-чёрном платке, треугольным скворешником нависав-шим над продолговатым бледным лицом.

Женщина неторопливо продифилировала к дощатому нужнику, дверь которого, так же как и её подруга, жалобно скрипнув, захлопнулась за экстравагантной фигурой. Послышался шум выливаемой из ведра жидкости и громкий характерный взрыв выхлопных газов, с невероятным шумом высвобождавшихся из тенёт бабьих внут-ренностей.

- Хосподи, прости и помилуй душу грешную! - кряхтя от натуги, запричитала баба в «благородном» заведении, - принесла нелёгкая и посрать по-людски не посрёшь!..

Через некоторое время, выходя из нужника и поправляя застрявшую между ягодиц юбку, женщина продолжала злобно ворчать, поглядывая искоса то под навес, значительно опустевший с выходом хозяйки, то в сторону тревожно притихшего сарая.

- Тьфу, ироды проклятые! Нехристи! Людоеды! Лихоманка вас забери! Понаехали тута обжирать, фашисты чёртовы... Чтоб вы сгинули все!..

- Ну пошла-поехала... - печально констатировал носатый мужик.

- Езус-Мария! Хоть бы не выгнала, хоть бы не выгнала! - запричитала баба с надрывом. - Куда мы с ребёнком!..

- Да замолчи ты, Христина! - оборвал её муж, - молодой и сильный мужчина трусоватого вида. - Ещё услышит...

Тем временем хозяйка, шурудя и грохоча чем-то в дровянике, продолжала изливать свою желчь на непрошенных постояльцев:

- Тут самим жрать нечего, а ещё энти... Прости, Хосподи, - одно наказание. И всё на мою бедную голову... Ироды! - Закричала она и погрозила кулаком в сторону сарая так, что его обитатели отхлынули от щелей в дверях, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. - Мало вам, что хозяина мово сгубили?!.. До меня добираетесь, душегубы, изуверы, аспиды проклятые?! Прах вам в печёнку!

- Чего это она там расходилась? - спросил сонным голосом ночной пришелец, доселе спавший свернувшись калачиком у самой стены и разбуженный криками со двора. - Эй, нельзя ли потише? Здесь всё же, как-никак, люди!..

На него зашикали сразу со всех сторон. А баба с ребёнком, испуганно прикрыв рот узкой ладошкой, глядела с немым вопросом, переводя полный слёз и ужаса взгляд, с наглого постояльца на перетрусившего мужа.

- Да замолчите вы! - злобно зашипел на него из противоположного угла тщедушный старичок интеллигентного вида в пенсне и с бородкой-клинышком. - Из-за вас и нас всех отсюда вышвырнут. Она вчера ещё грозилась...

А баба во дворе продолжала метать громы и молнии:

- Чтоб к обеду и духа вашего здеся не было... У-у, нечистая сила, забодай вас холера! - она с ненавистью плюнула в сторону сарая. - Чур меня, чур!

Осыпая проклятьями, - словно булыжниками, - постояльцев, хозяйка подворья вынесла из дровяника несколько комлевых чурок сухой крученной бе-рёзы, свалила их на землю и, порывшись за дверью, достала увесистый, подёрнутый слоем лёгкой ржавчины колун. Поставив чурку на попа, она - со всей своей бабьей силой - ударила по ней. Тупой колун, словно мячик, отскочил от упругой и жёсткой древесины и больно ударил женщину по колену. Она взвыла от боли, обиды и злости и, обхватив ушибленное место обеими руками, комично заплясала на одной ноге, поворачиваясь вокруг своей оси.

Наблюдавшие за ней из сарая, захихикали злорадно в рукава, а баба с ребёнком прошептала мстительно:

- Герр Гот наказал... Так тебе и надо!

- Эх вы, люди! - проронил осуждающе ночной пришелец и шагнул к двери. - Ну-ка, дайте пройти...

- Куда вы? - зашумели на него. - Сидите тихо, ина-че всех нас погубите!..

Мужчина хмыкнул презрительно и распахнул двери.

Заметив приближающегося к ней мужика, внезапно появившегося из подклети - будто чёрт из-под печи - баба схватила полено и, воинственно подняв его на уровень головы, угрожающе крикнула:

- А ну не подходи, зашибу!

- Да ладно тебе, - проговорил мужик нарочито-лениво, вразвалочку, вялой, неспешной походкой подходя вплотную к женщине и неотрывно глядя ей прямо в глаза, как смотрят в глаза злобной собаке, укрощая её. И баба застыла под его тяжёлым, гипнотизирующим, подавляющим волю, взглядом. А он взял спокойно из её рук полено, поставил его на землю, поднял упавший колун и, поплевав в ладошки, со всего размаху гахнул им аккурат в середину чётко обозначенных годовых колец. Чурка, крякнув, развалилась пополам, обнажая белое с оранжево-коричневыми прожилками берёзовое мясо. И пошло-поехало. За пер-вой чуркой последовала вторая, третья, четвёртая... Му-жик колол дрова, будто семечки щёлкал. А женщинa, невольно залюбовавшись его мастерской работой, весёлой игрой его бугристых мускул под рубахой, тихо присела на завалинку хаты, по-детcки oбxватив колени рукaми и уло-жив на них голову.

Расколов принесённые бабой дрова, мужик, распрямившись, нарочито-сурово окрикнул её:

- Ну чего расселась-то? Неси ещё! До обеда с ними вoлыниться чё ли?

Баба охнула и трусцой помчалась в дровяник.

Через полчаса посреди двора лежала большая куча колотых дров, а мужик - потный и разгорячённый, закон-чив махать тяжёлым колуном, устало улыбаясь и придерживая обеими руками поясницу, разогнул разомлевшую спину. Баба тайком, с удивленим и интересом, посматривала на него со стороны.

- Ну, что, шабаш на сегодня? - спросил полуутвердительно мужик. - Остальное завтра...

- Шабаш... - согласилась баба и добавила, незлобно ворча, - загонял ты меня совсем, чертяка! Упарилась вся...

- Попить бы чего... - мужик достал портсигар и, присев на кучу дров, закурил.

Баба медленно, как бы нехотя, оторвала от него взгляд и пошла в хату. Через пару минут она появилась вновь, неся в руках крынку устоявшегося, холодного, подёрнутого толстым слоем сливок молока.

Мужик залпом опустошил крынку и, облизывая сливки с губ, заглянул в глаза хозяйки. Фуфайка, мешавшая ей во время работы и давно сброшенная с плеч, валялась в стороне. Она, эта фуфайка, раскрыла-таки тайну скрытую под ней. Этой тайной была высокая, красивая грудь, с остро торчащими под ситцевой облегающей кофточкой виноградинками-сосками; тонкою почти девичью талию, продолжением которой были округлые, пикантные, несколько тяжеловатые бёдра. А сбившийся на затылок грязно-серый платок явил свету славное, открытое, с приятным румянцем лицо в испарине не старой ещё, на вид сорока-сорока пяти лет женщины с длинными русыми волосами, припорошенными инеем редкой первой проседи.

Явно смущаясь под пристальным взглядом молодого и сильного мужика, женщина печально улыбнулась и деланно-грубо произнесла:

- А ты горазд...таво... Что дрова, вона колоть, что молоко... - Она неестественно хохотнула.

- Да чего уж... - мужик поднялся с кучи дров и, не выпуская крынки, неожиданно обнял женщину и крепко прижал её к себе. Свободная рука его заскользила по упругой, инстинктивно напрягшейся спине, по округлым, дрогнувшим ягодицам вниз к икрам и, захвативши ягодицы в горсть, сильным движением приподнял-притянул женщину к себе, прислоняя-припечатывая её жаркое лоно к своей разгорячённой и возбуждённой плоти.

Опешив и оторопев, от неожиданной наглости мужика, возмущённая женщина охнула, обезречив и, вырвав кувшин из его рук, со всей силы ударила охальника по голове. Кувшин разбился на мелкие части и просыпался осколками на землю.

Отстранившись от женщины только лишь верхней частью тела, мужчина перехватил её руку с осколком кувшина, занесённую для нового удара и, нежно заглянув в её глаза, страстно припал горячим ртом к её полурас-крытому рту с жадными, упругими и нежными как мурава губами.

Обезумевшие в долгом поцелуе, они ощупывали друг друга с головы до пят, тёрлись грудью, прижимались телами, словно хотели слиться воедино - не видя, не слыша, не ощущая ничего и не стыдясь десятков глаз, с любопытством и сарказмом, с завистью и ненавистью, с уважением и подобострастием следивших за ними, за-таивши дыхание.

- Ну что мы... - прошептал мужик с придыханием, зацеловывая женщине глаза, щёки, шею, грудь, в то вре-мя, как она не отрываясь от него, неистово сдирала с его плеч фланелевую рубаху. - Прямо здесь что ли? Пошли хоть в баньку...

- Идём... - согласилась, дрожавшая всем телом и истосковавшаяся по мужской ласке, женщина, яростно впиваясь, - за всё своё вдовье одиночество, - в его, ставшие сладкими от засосов, губы. - Тебя как зовут-то, ушкуй? - спросила, на миг отрываясь от него.

- А всё равно как... Иоганном... Ну, проще, Иваном...

- Угу... А я, Настя... - И она вновь впилась в его губы. - О Божечко, какой же ты сладкий,.. Ванечка!

И так, не отрываясь друг от друга, шли они к рубленной, изящной - словно с картины Серова сошедшей - баньке, что в конце двора.

Лишь однажды Иван коротко оглянулся на сарай, чтобы крикнуть:

- Эй, вы там! Уберите дрова под навес...

В ответ в тот час же прозвучал довольный и пони-мающий голос тщедушного старичка:

- Будет сделано! Не изволь беспокоиться, хозяин.

Настя тихо и счастливо засмеялась, положив голову на Иванову грудь.

5

Мне снятся внимательные, ласковые и нежные глаза моей любимой.

Лёгкими прикосновениями, они осторожно и тщательно ощупывают моё лицо.

От этих воздушных прикосновений я пробуждаюсь и вижу непостижимо-огромный, сказочно-прекрасный мир, отражающийся в бездонно-лучистых, ласковых, всё понимающих глазах.

- Это ты? - удивляюсь я, не веря своему счастью.

- Я тебя разбудила, - огорчается она.

- Нет, что ты! Ты ведь не сон? Можно я тебя... потрогаю?

- Что с тобой, ты болен?

- Нет, я просто устал. Как ты здесь очутилась?

- Ты разве не звал меня?

- Да, но... Но ты же в другом, в выдуманном мной мире... Или нет?

- А ты?

- Что я?

- Ты разве здесь обитаешь?

- А чем тебе не нравится моё пристанище?

- Ты искал меня?

- У тебя холодные пальцы, отчего?

- Постой, сколько же мы с тобой не виделись?

- Мы что, когда-нибудь встречались?

- Нет, ты всё же звал меня. Зачем?

- Разве голос сердца можно услышать?

- Не знаю. Мне пора... Я пойду?

- Ты уже уходишь?

- Ты уверен, что я тебе нужна?

- Откуда у тебя такие чудные глаза?

- Отпускаешь?

- А ты вернёшься?

- Позовёшь?

- Откликнешься?

Красивые глаза улыбаются и уплывают как звёзды в реке. Они искрятся, рассыпаясь на мириады мелких звёзд, стелятся млечным путём в небесной туманности сознания и исчезают с первым утренним лучом, в выкатившейся из ресниц зеркально-чистой слезе.

Прохладные и алчные руки тянутся к ним, к исчезающему миражу и повисают в пустоте.

Звонок телефона - неистовый и раздражённый - как скрип дверных петель. Поспешно поднимаю трубку.

- Привет. Ты жив?

- Здравствуй, ты знаешь...

- Я тебя разбудила?

- Нет, что ты... Я надеюсь это не сон?

- Ты что, болен?

- Нет! Я просто не успел тебе сказать...

- Ты... ты меня звал?

- Да! Да! Я люблю тебя! Слышишь?!

- Слышу. Не кричи, разбудишь соседей...

- Я хочу тебя видеть. Ты можешь сейчас приехать?

- Ты уверен, что ты не болен?

- Уверен...

- Напрасно. Сейчас пять утра...

- Я не могу без тебя, слышишь!

- Сможешь. Ложись, усни, может пройдёт... Пока!

- Погоди! Я...

И, вламываясь в свинцовую серость раннего, осеннего утра, словно сирена неотложки, бесконечно-безнадёжные и безжалостные в своей безысходности, рвут душу короткие телефонные гудки.

Берлин, 2001