ДВЕ ПОВЕСТИ

ЗАПОЗДАЛАЯ ВСТРЕЧА

Телефонный звонок прозвучал резко и, как всегда, неожиданно. Адам подождал немного, может, замолчит? Или приснилось… Но требовательный звонок повторился и старик включил прикроватный торшер. Старинные часы на полуосвещённой стене показывали четверть пятого. Кто это в такую рань? Всю свою долгую жизнь он привыкал к этим «поздним» и «ранним» звонкам и всегда они были для него неожиданными. Хотя иногда ему казалось, что он ждал их всегда. Особенно сейчас, когда к старости страдал бессонницей и долгими часами лежал с закрытыми глазами без сна или до одури в голове перечитывал любимого Чехова.

Он поднял трубку и услышал торопливый голос внучки:

– Слава Богу, дедусь, ты дома!

– А где же мне ещё быть? – буркнул он незлобно. И тут же у него защемило в груди. – Что случилось, Мышка-Маришка?! С тобой всё нормально?

– Да, да, со мной всё ОК! И с папой всё ОК! И с мамой…

– Ну, тогда какого чёрта ты меня баламутишь среди ночи? Ты же знаешь, что мне уснуть, всё равно, что геройский поступок совершить? Знаешь сколько мне уже лет?

– Да-да! Знаю! Ты старый, как мамонт. Только, дедка, не гони пургу. У меня дело срочное и… В общем… Алекс опять сорвался!

– Так! Что и следовало доказать! Только не говори, что я тебя не предупреждал…

– Ну, предупреждал… Это сейчас неважно.

– Как это неважно? А что важно? Ты зачем вообще звонишь?

– Дедуля, Лёша в больнице.

– И что?

– В твоей больнице.

– И?

– Он умирает…

– С чего ты взяла?

– У него передозировка.

– Час от часу не легче… Ты откуда звонишь?

– Из автомата. У меня мобила сдохла. Спускайся, я на машине…

– А с чего ты взяла, что я куда-то поеду? Ты знаешь, как я к твоему наркоману отношусь?!

– Так ведь… клятва Гиппократа…

– Не шантажируй! Мне не обязательно ехать. Там в отделении сегодня Герман дежурит. Прекрасный врач-нарколог. Хоть и молодой. Вот куда надо молодым девицам взоры обращать.

– Дед! Я брошу трубку!

– Да одеваюсь я! Или ты мне голым прикажешь к твоему морфинисту бежать. Всё. Жди.

Он с сожалением посмотрел на свою смятую кровать и, выключив торшер, вышел из комнаты.

***

– Где пациент? – спросил Адам встречавшего его у входа в отделение ассистента и по инерции протянул ему руки для приветствия.

– В палате номер шесть, господин Доктор Бербериш – ответил тот, легонько пожимая протянутую руку. – Там вся смена почти…

Адам бросил на него колючий взгляд:

– Палата номер шесть! Вот тебе и Антон Павлович…

– Простите, шеф, не понял…

– Всё в порядке, Майк.

И, не переодеваясь, поспешил к парню. На почтительном расстоянии от него семенил ассистент, а за ним едва поспевала Марина, внучка Адама.

Войдя в палату, доктор нашёл её почти битком набитой молодыми людьми в медицинской униформе.

– У вас что здесь? Зверинец или цирк? Почему так много народу?

– Это студенты-практиканты, шеф, – поднялся со стула у кровати больного молодой человек со стетоскопом на шее, – впечатлений набираются. Редкий по тяжести случай.

– Тем более, коллега. Не время. Прошу всех лишних покинуть помещение. – И, оглянувшись на внучку, строго приказал: – И вы тоже, мадам, извольте оставить нас с доктором одних.

– Но, дедка… – пролепетала Марина умоляюще.

– Я сказал – вон!

Девушка возмущённо дёрнула плечиками и, обиженная, направилась к выходу. У самой двери она оглянулась и, скорчив рожицу, показала деду язык. Дед погрозил ей пальцем, но она уже шмыгнула за дверь.

– Да, характерец! – хмыкнул Герман.

– Вся в меня, – улыбнулся Адам. Ну-с, что мы имеем?

– Больной доставлен в тяжелой форме передозировки. Для начала мы поставили капельницу. Будем очищать организм по вашему методу, доктор…

Марина сидела на стульчике в коридоре и ждала, когда из палаты появится Адам. Он был её родным дедом, уделявшего ей в детстве своё свободное время, которого было не так много. Больница и больные занимали его внимание и львиную долю времени. Но когда он был свободен, то забирал Мышку-Маришку в своё «логово» в Вайсензее. Там они играли в детские игры, ходили на озеро, смотрели кино в старом кинотеатре, весело смеялись над клоунами в цирке шапито. Но самое замечательное было, когда они посещали настоящий театр. Однажды дед взял её на свой любимый спектакль «Вольный стрелок» в «Komische Oper». Маришка почти ничего не поняла, но музыка её очаровала. И, возвращаясь домой, они в два голоса изображали знаменитый хор охотников.

Дедка для Маришки был самый главный человек. Она любила его, такого экстравагантного, слегка заносчивого, иногда брюзжащего, но бесконечно доброго и удивительно щедрого по отношению к ней.

И хотя он уже пару лет как передал заведование наркологическим отделением Берлинской клиники скорой помощи другому, отделение продолжали негласно называть Берберишевским. И в этом не было ничего удивительного. Адам Бербериш был её лучшим врачом. И поэтому, когда с Алёшкой произошла беда, Марина, не раздумывая, бросилась за помощью к нему, и была уверена, отныне Алёшка-Алекс в надёжных руках. Дед спасёт его. И не во имя его безграничной любви к ней, а просто он не может иначе.

Дед вышел из палаты и присел на стул рядом с внучкой.

– Тяжёлый случай, – ответил он на немой вопрос девушки. – Но не безнадёжный.

– Дедуля, ты спасёшь его? – Маришка взяла его под руку и заглянула в глаза. – Спасёшь? Ну, ради меня…

Он отстранился, внимательно посмотрел в её лицо, серьёзное и усталое. Вот и повзрослела моя коза, подумал он с печалью, а вслух сказал:

– Даже не ради тебя спасу… Если Бог даст.

– Спасибо, дед! – И она прикоснулась горячими губами к его шершавой щеке. – Я его знаешь, как люблю?! Только ты никому! Слышишь! Я только тебе. Потому что ты не проболтаешься. Слово?

– Слово, слово… А теперь марш домой. Небось, за всю ночь глаз не сомкнула. Вон, круги синие, как у алкоголички.

– А ты?

– А я уже выспался. Пойду твоего… сторожить. Скоро кризиса ждать. Кровь мы ему почистили. А ломки ему не миновать. Ну, всё, езжай. Да будь осторожна.

– Буду, – смиренно ответила она, вставая со стула.

Дед удивлённо посмотрел ей вслед, не услышав привычное ёрничанье, и вновь подумал: совсем повзрослела моя Маришка.

***

Вторые сутки не отходил от постели больного старый Адам. В больном бушевал кризис. Он кричал и плакал, с невероятной, неведомо откуда взявшейся в тщедушном теле силой, пытался вырваться из пут, которыми был наглухо привязан к кровати. Адаму порой казалось, что сверхпрочные ремни не выдержат и порвутся, либо кости юноши и позвоночник разлетится на многочисленные мелкие кусочки. Но наступал момент, когда уставшее тело, обессилев, успокаивалось, и парень на время засыпал. Доктор использовал его для замены капельницы и короткого отдыха в ординаторской. Сердобольные сестрички, жалея старика, предлагали свои услуги в качестве сиделок. Но он благодарил их и отказывался, ссылаясь на необходимость своего присутствия.

В кабинет заведующего отделением буквально ворвалась моложавая женщина лет шестидесяти в полосатых, прилегающих к элегантной фигуре брюках, кофточке с рюшками, пышной рыжей причёской и тёмно-коричневой сумочкой в руках.

– Господин доктор, я требую особого внимания к моему внуку! – Выпалила она с порога, не здороваясь. – Организуйте ему отдельную палату со всеми удобствами, постоянную сиделку, хорошее питание и, конечно, какие-нибудь развлечения. Да и лечащего доктора. Самого лучшего. Мне сказали, что его лечит, простите, какой-то русский старик. Это правда?

– С кем имею честь? – Доктор Вайс, тучный, лысеющий брюнет, поднялся из-за своего стола.

– Как, разве вы меня не знаете? Я госпожа Шельски.

– Это мне ни о чём не говорит, – парировал Вайс, – сама ледяная любезность. – Прошу меня простить! Часы приёма посетителей и родственников на двери кабинета. А сейчас мне пора на обход. Прошу вас, мадам! – Он прокатился колобком по кабинету к двери и широко распахнул её.

– Простите?! – посетительница ошарашено посмотрела на него и, несколько умерив пыл и форс, просительно добавила. – Я понимаю, что не вовремя, но там, в палате номер шесть, лежит мой внук.

– Ну и что?

– Я состоятельный человек. А внук у меня один. Я его очень люблю. И не пожалею никаких средств. Назовите сумму, и вы сегодня же получите её. Я говорю о вашем гонораре…

– Мадам, будь я несколько хуже воспитан, попросил бы вас убраться отсюда и немедленно. Я получаю прекрасное жалование и его мне достаточно, чтобы добросовестно выполнять свои обязанности. Если ваш внук в нашей клинике, то мы сделаем всё, чтобы он был здоров.

– Но можно хотя бы попросить вас заменить врача. Знаете, эти русские… Я не очень доверяю им.

– Напрасно. У нас прекрасный персонал. Но, одну минуточку. – Заведующий вернулся к рабочему столу и нажал кнопку на селекторе. – Фрау Штоль, кто у нас курирует больного из шестой?

– Доктор Бербериш, шеф.

– Спасибо. Скажите доктору Герману, что я задержусь на пару минут. Без меня не начинайте. – И, выключив селекторную связь, повернулся к посетительнице. – Я бы на вашем месте был совершенно спокоен. Ваш внук в руках у кудесника. Сам доктор Адам Бербериш сидит возле него уже третьи сутки. В Берлине, да, пожалуй, и во всей Германии, нет лучшего специалиста-нарколога, чем доктор Бербериш. Вам бы на него молиться, хоть он и «русский». Вернее, немец, российского происхождения. Звучит глупо, но факт. Хотите, я вас с ним познакомлю?

– Пожалуй…

– Идёмте.

Он опять покатился по направления к двери и, приоткрыв её, обернулся к даме, лукаво щурясь:

– Позвольте вам дать один совет? Не предлагайте Старику денег и другой подобной ерунды, наживёте врага на всю оставшуюся жизнь.

***

Они сидели на широком балконе в шезлонгах, и пили крепкий кофе. Над Берлином полыхал закат, предвещая то ли ветреную, то ли мрачную погоду.

– Скажите, доктор, а можно моего внука вылечить от этой гадости… насовсем?

Адам поставил пышущую ароматом чашку на столик и внимательно посмотрел на собеседницу.

– Меня не покидает ощущение, что мы с вами где-то встречались. Скажите, Шельски, это ваша девичья фамилия или…

– Или.

– А?...

– Что?

– Да нет, ничего… Простите. Пока, к сожалению, нет такой методы, чтобы вылечить до конца последствия детской наркомании. Случаи регрессии довольно часты и тяжелы… Но… А вы ведь, не местная немка?

– Это имеет какое-то значение для лечебного процесса.

– Нет, что вы! Просто… Просто ваш лёгкий, едва заметный славянский акцент. Его даже не все местные улавливают, но мы, рождённые в России… Вы не волнуйтесь, мы его подлечим. У него сейчас абстинентный синдром и ему самому нужно его осилить. И если он и после кризиса будет выполнять все предписания, регулярно, без пропусков принимать лекарство, если он напрочь исключит алкоголь, даже в малых дозах и малой консистенции, то… то, возможно, лет через пять-семь можно ожидать полного выздоровления.

– Так долго! Господи! А говорят вы кудесник…

– Враки всё. Я простой земский лекарь. А всё остальное… Всё остальное в руках Божьих.

Они замолчали, думая о чём-то своём. Вечер плыл разноцветными облаками словно калейдоскоп, меняя каждую секунду оттенки.

– А у вас тоже интересная фамилия.

– Да-а! Фамилия у меня интересная. Знаете, мой дед слыл большим оригиналом. Он был мельником, вернее владел тремя ветряными мельницами на Кубани. Это на юге России. И был этот мельник Бербериш глубоко верующий человек. Староста прихода. Библию знал вдоль и поперёк! Так вот, Бербериш, это библейский персонаж. Поэтому дед и решил: если уж Бог наградил их такой фамилией, то и имена должны соответствовать. У него было три сына. Старшего он назвал Исаак, второго Якоб, а третьего Мозес. Это был мой отец. Не знаю, как у моих дядек, а у отца рождались одни девки. И он постоянно горевал о наследнике. Дед ему и говорит однажды: «Моли Бога и обещай ему, что сына назовёшь библейским именем». А надобно сказать, что мой отец религию не особенно жаловал, но покорился судьбе и дал обет назвать сына библейским именем. Когда я появился на свет, отец долго выбирал нейтральное имя и, наконец, остановился на Адаме. Всё же первый человек на земле.

– Так значит вы Адам Моисеевич.

– Нет, вы решительно славянка или, как минимум, российская немка

Пауза повисла в воздухе.

– Адам… Красивое имя. Отчество немного портит его. Моисей…

– Мне оно тоже не нравилось, и я его переделал на «Модестович».

– Да-да… Модестович. Простите, мне пора. – Она поднялась из шезлонга, и он залюбовался её ладной фигурой.

– Когда же вы снова загляните к нам?.. Проведать внука…

– Ваш шеф заверил меня, что вы самый лучший специалист и мне не следует беспокоиться. Так что, вполне вероятно, не скоро. Я человек занятой, у меня фирма…

– Жаль!

– Чего?

– Что мой шеф наговорил вам лишнего, и я теперь лишусь возможности снова увидеть вас.

Дама с усмешкой посмотрела на поднявшегося вслед за ней мужчину.

– Было приятно с вами пообщаться. – Нашёлся он, совершенно стушевавшись.

– Мне тоже. – Протянула она ему узкую, с музыкальными пальцами, ладонь.

– Правда? – Зарделся тот как мальчишка. – Ну, так, приходите… Я… Мы… Мы будем вас ждать… С Алёшей.

– Ну, если с Алёшей, – улыбнулась она. – Будьте здоровы… Первый человек на земле.

***

Десять дней продолжалась ломка, жуткая, изматывающая и душу, и тело. Порой казалось, что парень не вынесет и, как минимум, сойдёт с ума. Но молодой организм боролся с болезнью, и та отступила.

Произошло это под утро, когда подменившая у кровати совершенно измученного деда Марина задремала, сидя в глубоком кресле. Лёшка открыл глаза, обвёл осмысленным взглядом палату, ярко освещённую полной луной, с любопытством заглядывавшей в окно и увидел девушку.

– Маришка! – Осторожно и чуть слышно позвал он её. Даже не позвал, а просто насладился звучанием её имени. Повторил его ещё раз и улыбнулся счастливо. Попробовал протянуть к ней руку. Но крепкие ремни больно врезались в тело. Он застонал и девушка проснулась.

– Что, Лёшенька, что? – Спросила она взволнованно и участливо.

– Маришка, – одними губами прошептал он.

– Молчи, молчи! Я сейчас! – девушка сорвалась с места и ринулась из палаты.

Она влетела в ординаторскую и принялась тормошить задремавшего на кушетке деда.

– Там, там!..

– Что? Что?

– Лёшка…

– Что, Лёшка?

– Глаза открыл.

– Ну?!

– И сказал: «Маришка!»

– Фу, ты, Господи! До инфаркта доведёшь! – Дед сел на кушетке и потёр глаза. – Так. Пошли.

– Куда?

– Лёшку твоего развязывать. Поди, руки-ноги ноют. Сходи в сестринскую, возьми мазь, будем ему синяки лечить. Всё! Не отдали мы костлявой твоего Лёшку.

- Дедушка, милый, родненький! Какой же ты молодец! Я так тебя люблю, почти как Лёшку! – Она обняла деда и разрыдалась.

***

– Ну, вот. Ещё несколько дней и его можно выписывать. – Врач укрыл одеялом пациента и довольный повернулся к посетительнице.

– Спасибо, доктор. – Произнесла женщина с чувством. – Не знаю, как вас и благодарить.

– Да какие там благодарности. Лишь бы на пользу пошло. Надо бы с его родителями поговорить. Он с ними живёт?

– Нет. Они… Они погибли в автокатастрофе. Три года назад. – Она отвернулась к окну, пытаясь, справиться с волнением.

– Извините…

– Ничего… Дочь умерла сразу, а зять… Ну, в общем, через месяц стала я владелицей фармакологической фирмы. Стала богатой, но потеряла всё. Даже внука. Не захотел со мной остаться. А я не смогла его удержать. Так он с пятнадцати лет попал к экстремалам. Что-то вроде коммунистов. У них Че Гевара в кумирах. Ну и… наркотики. Вот теперь последствия пожинаем. Он ушёл от них. А всё одно. Со мною жить не хочет, считает, что я виновна в гибели его родителей… Вот так...

Адам подошёл к ней, стоящей лицом к окну, и инстинктивно протянул руку, чтобы участливо погладить её плечо, такой маленькой и беззащитной показалась она ему, но, опомнившись, смутился и одёрнул её, не дотронувшись.

– А знаете, – произнёс он, слегка охрипшим голосом, – я, всё-таки воспользуюсь вашей благодарностью.

– Как? – Она повернулась к нему, и в свете заходящего солнца он увидел её красивой и стройной. И вновь, что-то весьма знакомое, мелькнуло в её образе и фигуре.

– А так. В качестве благодарности обещайте мне погулять со мной… по лесу. – Под взглядом её внимательных глаз решимость вдруг стала покидать его, и он скомкал конец фразы. – Часа два-три. Не более. Слабо?

– Слабо!

– Обещано?

– Да! – И чтобы смягчить двусмысленность ситуации, спросила:

– А кто эта девушка с Алексом?

– Это? Это Марина.

– Марина? Странно. Никогда бы не узнала.

– Почему?

– Ну, если это та Марина, с которой Алекс ещё в детском саду дружил…

– Именно та.

– А вы откуда знаете?

– Она моя внучка.

– Вы её дед?!

– А что тут удивительного. – Адам произнёс это настолько простодушно и непосредственно, что Шельски опешила и после короткого замешательства сказала первое, попавшее ей на ум:

– Вы, однако, времени не теряли даром, как я вижу.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, как же?... Дед устраивает будущее внучки. Это так современно...

– Ну, зачем вы так?.. Марина любит его… Хоть я и не одобряю…

– Ну, ещё бы! – Реплика прозвучала явно двусмысленно.

– А он, насколько я в этом разбираюсь, любит её… Мне так кажется… Вдвоём они, может быть, победят недуг. Любовь может многое…

– Любовь! Вы хоть когда-нибудь знали, что это такое?

Мужчина с грустью посмотрел на неё. Её очарование куда-то исчезло, и перед ним стояла пожилая женщина, если не сказать старуха.

– А что, собственно, произошло? А-а! Да-да… Надо понимать, благодарность отменяется? – Произнёс он разочарованно.

– Вы совершенно правильно понимаете. – Бросила та, на ходу покидая палату.

– Вы забыли сумочку! – Окликнул её врач.

– Можете выкинуть её на свалку. – Не оборачиваясь и не замедляя шаг, рявкнула дама. – Она мне больше не нужна!

– Хорошо, хорошо, – откликнулся он. И когда её шаги, постепенно затухая, замолкли в коридоре, медленно опустился на кровать и тихо с болью произнёс: – Я так и сделаю.

***

Прошло полгода. Наступила берлинская осень, необычайно красивая и в то же время слякотная. Погода менялась по десятку раз за день и было невозможно предугадать как одеться оптимально, выходя на воздух. В такие дни легко простудиться. Что и случилось с Адамом. Теперь он вынужден был отсиживаться дома, закутавшись в старый плед и попивая горячий противный чай из лекарственных трав. Книжки были уже по нескольку раз перечитаны. Телевизор вызывал раздражение. И лишь одно занятие было ещё переносимо – решение кроссвордов.

Мышка-Маришка прибегала каждый день после занятий в медицинском колледже. Готовила деду что-нибудь поесть, ходила в булочную, магазин. И, пощебетав, улетала, оставляя его наедине со своими стариковскими мыслями. В них он гнал от себя запавший в душу образ женщины, порой казавшейся ему знакомой, но весьма далёкой и недоступной.

С тех пор, как он похоронил свою жену и переселился в Германию, он жил бобылём. И двадцать лет пролетели незаметно. А сколько всего было в них…

– Дедка! – послышался скрип открываемой двери. – Ты где?

– Здесь я, здесь, стрекоза! – Дед вышел навстречу и поцеловал её в открытый лоб. – Ну, что у тебя нового сегодня?

– Да так, ничего… – ответила она многозначительно, разбирая хозяйственную сумку с продуктами. И вдруг она повернулась к деду с широко раскрытыми глазами и выпалила:

– Алёшка сделал мне предложение.

– Какое предложение?

– Ой, дед! Ну, ты даёшь! Какое предложение делает молодой человек прекрасной даме?!

– Так то ж прекрасной!

– Издеваешься, да? А я выхожу замуж! Одобряешь?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, вы с Лёшкой ещё сопливые!

– Мне скоро двадцать!

– Восемнадцать!

– И семь месяцев!

– А во-вторых... Ты не боишься, что из-за Лёшкиной болезни у вас могут возникнуть проблемы. А вдруг она повлияет на наследственность?

– Ты же врач, нарко… этот…

– Наркотоксиколог. Этот вопрос до конца ещё не изучен. Одно знаю наверняка: дети у таких родителей чаще всего неуравновешенны и подвергнуты психическим заболеваниям.

– Вот и мама про то же… Но я же люблю его, понимаешь, люблю!

– Понимаю.

– Понимаю! Ты вообще когда-нибудь любил? Я возле тебя ни одной женщины никогда не видела. Мама говорит: «Дед у нас железобетонный. Сколько баб сватали, всех отверг. Точно евнух». Дед, а что такое евнух?

– Сказки надо читать, невеста!

– Ой, дедка, ты обиделся? Я сказала что-то не так?

– Всё так. Только я, наверное, однолюб. Это не от недостатка чувствительности. У меня в жизни была любовь. Ух, какая, любовь! До умопомрачения!

– Ой, как здорово! Расскажи!

– О чём?

– Ну, кто она? Бабушка Варя, которая умерла, когда меня ещё не было?

Адам поморщился от упоминания об умершей супруге.

– Да нет, дочка. Всё намного сложнее.

– А ты расскажи… Ну, ну не мучай меня, колись давай! Мне так интересно, каким ты был молодым.

– Там мало интересного, – хмыкнул дед. – А чтоб понять, что к чему, нужно долго рассказывать.

– У меня время есть. И я жуть как люблю слушать твои рассказы. И почему ты не писатель?

– Ладно, балаболка, слушай. Родился я на Кубани, что на юге России, между Чёрным и Каспийским морями, в 1940-ом. А ровно через год всех российских немцев посадили в вагоны, в которых перевозили скот, и повезли через всю Россию-мату-шку, – кого в Сибирь, кого на Север. Наша семья, как и многие другие, попала в Казахстан.

– А за что и зачем? – удивилась внучка.

– Вот и я спрашиваю: за что? За то, что немцы!

– Как? И всего-то?!

– А чего ещё? Не достаточно, что ли? Гитлер евреев и цыган тоже лишь за это в газовые камеры отправлял. Так чем наш «Отец народов» хуже?

– Это ещё кто?

– Ты что, книжки не читаешь? Сталин, – вот кто! Ладно, не перебивай, а то никогда не доскажу.

Почти три месяца везли. Сколько народу вымерло от холода и голода, не перечесть! Я-то не помню, маленький был. А сёстры мои натерпелись, на всю короткую их жизнь.

По дороге в ссылку отца забрали в трудармию… Ну, в такие лагеря, вроде бы военные, а на самом деле концентрационные лагеря для немцев России. Они там как бесплатная рабочая сила, а по сути – рабы, должны были выполнять самую тяжёлую и опасную работу за кусок хлеба и чашку брюквенной похлёбки в сутки. Гибли с наступлением холодов как мухи. Сгинул там и мой отец. Маму, из-за того, что я был младенцем, в трудармию не взяли. Но она и в казахском колхозе намаялась.

С началом войны все продовольственные запасы, даже фураж, зерно на корм скоту, и тот разворовали местные начальники. Люди пухли с голоду, умирали на ходу. Три мои сестры, бабушка, полегли в первую же зиму и, даже могилок их не осталось. Как мы с мамой и сестрой Бертой выжили, сам Бог, наверное, не ведает.

В день, когда мне исполнилось пять лет, окончилась война. Но жизнь легче не стала. Фашистов победили, разбили, уничтожили и принялись на нас злость и ненависть вымещать.

Маму мою, пухнущую от голода, за горсть пшеницы посадили на десять лет в тюрьму. Я и моя старшая сестра Берта остались одни. Берте было семнадцать, и она обязана была работать. А мне деваться некуда было. И я слонялся целыми днями по аулу. Сердобольные казахи, бывало, подавали голодному пареньку кусок кислой лепёшки, а иногда он и сам «брал», что плохо лежало. Еду, конечно. Голод не тётка.

Берта вечером придёт, наплачется надо мной. А что она могла сделать? Самой жилось не сладко.

Однажды приехал в аул доктор прививки делать. Вместе с казачатами и меня отловили. Доктор со мной поговорил, порасспросил о родителях, сестре, в голую задницу укол всадил и уехал.

Не прошло и недели, а может и чуть больше, теперь уж не помню, опять он приехал и прямиком в нашу развалюху. Мы как раз с Бертой ужинали, чем Бог послал. Поговорил доктор с Бертой и увёз меня с собой. Так попал я в семью Ивана Петровича Пересады.

Неплохой был человек, царство ему небесное. Многое он для меня сделал. Как родной отец. Только и жизнь мне крепко поломал. Была у Пересады дочь. Болезненная. Такая же, как и её мать. Доходяга. Года на три старше меня. А выглядела совсем ребёнком, не по годам.

Сначала мы жили в Кустанае. Есть такой город на севере Казахстана. Пересада работал в областной больнице. Хороший доктор был. Самообразованием занимался. Операции делал великолепно. В то время в Кустанае открыли мединститут. Преподавателей не хватало, пригласили его. А через несколько лет он там ректором стал. Талант у него организаторский открылся или рука волосатая появилась, не могу судить. Только был он в большом почёте.

Я в школе учился неплохо. Смышлёный был, всё схватывал на лету. Не ладил с математикой, зато биологию любил и знал назубок.

А по вечерам беседовал с Иваном Петровичем. О медицине. Так и пристрастился к ней.

Да, совсем упустил! Пересада усыновил меня. Имя и фамилию дал мне свою. И стал я Алексеем Ивановичем Пересадой. В семье жили дружно и я не чувствовал себя чужаком. Вскорости умерла жена Ивана Петровича и в семье появилась мачеха. Сварливая и алчная баба. А самое главное, совершенно необразованная и деспотичная. Особенно от неё страдала моя названная сестра. Доставалось и мне. Бывало, пропадали деньги на продукты. Раньше такого никогда не случалось. Все знали, где деньги лежат, но никто их не трогал. А тут стали пропадать. И во всём эта баба меня обвиняла.

Когда настало время в институт поступать я, не раздумывая, пошёл в медицинский. Интересно было учиться, весело! Студенческие вечеринки, танцы до утра. Там и встретил я свою большую любовь. Господи, как же я её любил, Настеньку мою! Как мы с ней мечтали, что уедем на Север, в тундру и будем лечить аборигенов; что будем всю жизнь вместе и умрём в один день и час, чтобы никогда не расставаться.

– Ой, дедка, а я думала, только мы так мечтаем. Оказывается и ты…

– Глупышка! Какое ты, в сущности, ещё дитя. Все влюблённые во все времена мечтают об одном и том же. Вот и мы мечтали. Да только нашим мечтам не суждено было сбыться. Я до сих пор корю себя за малодушие и трусость.

– Никогда не поверю, что ты трус. Ты на себя наговариваешь.

– Ни капельки. Распределили нас по нашему желанию. И мы были счастливы с Настей. Перед поездкой собирались пожениться. Об этом я рассказал моей названной сестре. И ушёл на выпускной вечер. А она вскрыла себе вены.

Ночь напролёт орал на меня Иван Васильевич, упрекая в неблагодарности и подлости. Обвинил, что я соблазнил его дочь, обещая на ней жениться, угрожал рассказать органам, кто я есть на самом деле. Клялся отобрать диплом и требовал, требовал, требовал… чтобы женился на его дочери. Последним аргументом, которым он сразил меня наповал, было то, что диплом Насти объявят недействительным, и она никогда не сможет работать врачом.

На следующий день моя возлюбленная не дождалась меня на вокзале. А перед самым уходом поезда личный водитель Пересады передал ей от меня записку: «Прости, женюсь».

– Мда, дедка… Может быть, ты её не любил, потому и сдался?

– Это было бы самое большое счастье, Донюшка, – дед горестно хмыкнул и погладил внучку по голове. – Но любил я её по-настоящему. Всю мою нелёгкую жизнь. Её одну. И никого более.

– И что с ней стало?

– Не знаю. Я о ней больше никогда, ничего не слышал. С годами стёрся из памяти её образ и лишь при воспоминании щемит сердце. Сколько раз я кричал от бессилия в пустоту: «Настя, Настенька, где ты!» Но ответа не было и нет.

– А эта... ну, которая... Сестра?

– Ах, эта. Ну, так она умерла. Потом. Не сразу. Сначала стала моей женой, родила сына. А потом умерла от туберкулёза. Да ты её знаешь. Это твоя бабушка Варя!

Маришка замолчала, переваривая сказанное дедом. Молчал и дед. Когда пауза излишне затянулась, внучка обняла дедушку и прижалась к нему.

– Ладно, дедка, не переживай. Может, ты ещё встретишь свою Настеньку.

– Может и встречу. Хотя вряд ли. Столько лет прошло. Да коли и встречу, что я ей скажу?

– А ничего… Встань перед ней на колени и повинись. Повинную голову и меч не сечёт.

Адам вздохнул горестно и покачал головой.

– И откуда вы такие мудрые все…

– Так ведь, женщины!

– Ладно, иди уже, женщина! Жених твой вон, на лавочке, околел совсем, – усмехнулся он, показывая рукой в окно.

– Дед, ты же плохо видишь без очков!

– А у меня дальнозоркость, – улыбнулся он лукаво.

– Ну, всё! Я пошла. – Она чмокнула деда в щёку.

– Совсем забыл. Спроси своего Алекса, что с его бабкой. Она в пылу оставила у меня, вернее в отделении, свою сумочку. А вдруг в ней что-то важное. Ну, – деньги, документы. Может он отнесёт ей или… может она сама…

– Ой, что-то ты темнишь. Ты, часом, не влюбился?

– Глупости не говори… И скажи своему Ромео, чтобы не сидел на морозе. Пусть с тобой поднимается... родственничек.

– Дед, знаешь, что я тебе скажу, ты самый лучший дед на свете!

– Ладно, вали, пока не передумал, подлиза.

***

– Ну, вот. Скоро весна. А летом здесь красиво. Только шумно очень.

– Не удивительно, – Вайсензее одно из любимейших уголков берлинцев. Озеро, парк, воздух… Природный оазис посреди миллионного города.

Они медленно брели по расчищенной и посыпанной мелкой крошкой аллее старого парка: чуть ссутулившийся мужчина интеллигентного вида и стройная блондинка, не утратившая с годами былой красоты.

– Вы… не обиделись, что я вытащил вас сюда? – Спросил он о том что, видимо, мучило его всё это время.

– Я здесь. Разве это ничего не объясняет? – Ответила она вопросом на вопрос и лукаво улыбнулась.

– Позвольте?

Он взял её руку в тонкой атласной перчатке и, поднеся к губам, легонько прикоснулся к ней.

Дама зарделась, но руку не отдёрнула.

– Я прошу прощения за бестактность в клинике.

– Ну, что вы, доктор, это мне нужно извиниться перед вами. Вела себя как невоспитанная взбалмошная барышня.

– В таком случае, будем считать, что инцидент исчерпан. Договорились? Вот и хорошо. А сейчас, мы обмоем это дело! У нас в России такой обычай! – Пресёк он всякую возможную попытку отказа.

– И у нас тоже!

– Тем более. Идёмте скорее! Я знаю здесь неподалёку маленький ресторанчик. Просто райский уголок. Там тихо и уютно. Его предпочитают влюблённые, которым больше негде спрятаться от непогоды.

– Но мы же с вами не влюблённые! В нашем-то возрасте и при нашем шапочном знакомстве…

– Александр Пушкин, русский поэт – гений, сказал как-то: «Любви все возрасты покорны»…

– Её порывы благотворны, – подхватила она и осеклась.

Он внимательно посмотрел на неё:

– А вы… неплохо говорите по-русски. Для местной немки, фрау Шельски. И почти без акцента.

– Я… Нам с мужем довелось долгое время, почти десять лет, прожить в России… В этом… В Новосибирске. Муж работал в Академгородке. В фармацевтической лаборатории. Но… Я не хочу об этом вспоминать. Давайте пойдём в ваш ресторанчик. А то и вправду, что-то есть захотелось.

Ресторан и в самом деле был хорош. Тихо, уютно, тепло. Бесшумно сновал по залу один-единственный кельнер, он же буфетчик и, по всей видимости, хозяин заведения, поскольку в зимнее время число посетителей резко сокращалось, и держать большой штат обслуги было невыгодно.

После лёгкого обеда мужчина и женщина пили кофе и вели неспешную беседу.

– Осенью девяностого я с сыном, снохой и трёхмесячной Мышкой-Маришкой приехали в Фатерланд. Сначала жили в Брамше. Это лагерь для переселенцев. А потом… После долгих и унизительных проверок, в результате которых сына с невесткой и их дочерью чуть было не вернули назад в Россию, попросились в Берлин. Так мы здесь и оказались.

– А почему сына хотели вернуть?

Адам посмотрел на женщину, как бы решая, стоит ли рассказывать или лучше отшутиться, как он часто делал в беседах с назойливыми местными. И после паузы произнёс:

– Дело в том, что после смерти родителей, я воспитывался в русской семье и носил русскую фамилию и имя. Когда родился Юра, его естественно записали на мою новую фамилию, а в графе национальность – русский. Перед переселением в Германию мы решили вернуть мою родовую фамилию Бербериш и моё настоящее имя – Адам. В то время в России это не составляло труда, а немецкая бюрократия споткнулась о русскую национальность моей умершей жены. По матери сын, действительно, русский и мне стоило большого труда доказать, что он потомственный немец, хотя бы наполовину. Всего лишь два года назад он и его семья получили постоянное гражданство Германии и обрели новую Родину.

Юра и его жена Лена прекрасные офтальмологи: он – хирург, ученик самого Святослава Фёдорова, она окулист, специалист по косоглазию. Сейчас у них собственная практика в Шарлоттенбурге. Спасибо покойному Святославу Николаевичу, помог своему любимчику. Иначе пришлось бы и ему пройти всю эту голгофу, которую на старости лет пришлось пройти мне, чтобы иметь возможность заниматься любимым делом… Ну, что всё обо мне, да обо мне. Расскажите о себе. Кто вы и что вы? Конечно, если не секрет.

– Пока секрет, – то ли в шутку, то ли всерьёз произнесла фрау Шельски и отвернулась к окну, за которым начало темнеть.

В Берлине зимние дни так же коротки, как и везде. Только здесь, даже днём, в пасмурную погоду горят фонари, и парк от того становится сказочным. Голые деревья, словно великаны, нависают над пустынными аллеями, создавая образ заколдованного, таинственного леса. Так и чудится, что вот-вот из-за огромного дуба появится учёный кот на золотой цепи, и из дупла покажет своё соблазнительное личико обворожительная русалка, а в тёмных закутках бродят лешие и происходят чудеса.

– Рассказать о себе? – Обернулась она вновь к собеседнику, терпеливо ожидавшему её возвращения из мира воспоминаний и дум. – Богатая вдова, которая три года назад потеряла дочь и зятя. О внуке вы знаете, наверное, не меньше, чем я. Я его очень люблю, но никогда не понимала и, думаю, никогда не пойму.

– Ну, что вы!.. Он славный мальчик, только… Ему нужна помощь… Я не о деньгах и тряпках… Ему не хватает материнского тепла и отцовского плеча.

– Да-да. Я знаю. Но на мне огромная фирма доставшейся моему сыну в наследство от отца, знаменитого фармацевта Юргена Шельски… Вначале, после гибели Юли и Саши, я хотела избавиться от неё. Но потом решила, что буду тянуть лямку, пока Алекс станет самостоятельным и сможет возглавить фамильное предприятие. Времени на первых порах катастрофически не хватало. Я хоть и фармацевт по образованию, но руководство большим коллективом требует иных навыков и практических знаний. У меня прекрасные специалисты и, в принципе, на них можно положиться. Но есть вещи, которые может решить только глава фирмы. Так что, иной раз не хватало времени на внука. А тут эта беда с ним. Сначала я думала, что виной всему ваша внучка…

– Маришка?!

– Да. Извините, я ошибалась… Но, русские… Они всегда вызывали у меня недоверие. Своей расхлябанностью, непостоянством, алчностью и вороватостью.

– Напрасно. Среди них очень много хороших людей.

– Да, знаю. И всё же… А потом мне как-то показалось… Впрочем, это не важно. И вы, и ваша внучка… вы мне... вы мне симпатичны.… И я так благодарна вам за Алекса!

Женщина положила горячую ладонь на руку Адама и с чувством пожала её.

Наступила пауза, которую никто из них не решался нарушить первым.

Кельнер тем временем зажёг на столах свечи. Маленький, уютный зал ресторана стал постепенно заполняться. Появились завсегдатаи, перебрасывающиеся с хозяином им одним лишь понятными шутками, обменивающиеся локальными новостями об общих знакомых и политиках.

– А знаете, не выпить ли нам по глотку шампанского? – Спросила воодушевлённо дама, отрешаясь от невесёлых мыслей. – Я, грешным делом, люблю шампанское. Да и должок у меня перед вами.

– Должок отвергаю. А вот шампанское выпью охотно. Только плачу я. И не возражайте. Я принципиально пью только за свой счёт. Привычка-с. Чтобы никто не усомнился в моей неподкупности.

– Ну, хорошо. Тогда, пообещайте, что следующий раз угощаю я.

– Ради следующего раза, ради новой встречи с такой очаровательной женщиной, готов обещать всё на свете!

– А вы, оказывается, ловелас!

– Это плохо?

– Увидим. Официант, шампанского! И самого лучшего!

***

Это был его последний рабочий день. Отныне он окончательно оставлял своё любимое отделение, в котором прошёл путь от санитара до ведущего специалиста. Его поздравляли, говорили добрые слова и напутствия, дарили всякие безделушки и цветы. А он ходил мрачнее тучи и с трудом сдерживал слёзы. Одно успокаивало: коллеги обещали обращаться к нему за советом по мере необходимости. Он хорошо понимал, что такая необходимость может никогда не возникнуть. Но сознание того, что его будут здесь помнить, хотя бы первое время, приносило какое-то успокоение.

Отныне ему никуда не надо было торопиться, и он бесцельно побрёл по городу.

Светило тёплое, весеннее солнышко, на просохших клумбах пестрели синие пролески и жёлтые нарциссы; лёгкий ветерок теребил их нежные листочки и разносил по округе тонкий, едва уловимый запах.

А ведь завтра у меня день рожденья, подумал Адам. Сколько же мне? Шестьдесят девять или восемь? Постой, какой нынче год? Нет, всё же девять! Бог мой! Какой же я старый! Вот и ещё один год пролетел. Не прошёл, а буквально пролетел. Как пассажирский экспресс. Как немецкий магнитный поезд. А всё началось после пятидесяти. Вернее после переезда. Свой первый день рождения на земле обетованной встречал он в реанимации. Нет, он был здоров. Но после того как его высшее медицинское образование было не признано в Германии, ему предложили на выбор переучиваться на садовника или маляра. Можно было сразу же найти место уборщика туалетов. Но он решил, что ему поздно менять профессию и попытался хоть как-то устроиться в медицинское учреждение. Несмотря на плохие знания немецкого, он писал бесконечное количество заявлений, прилагая переводы копий его многочисленных грамот, дипломов и свидетельств. Отовсюду был один ответ: «Мы очень сожалеем, но в ваших услугах не нуждаемся. Желаем успехов в дальнейшем поиске работы». Это огорчало, обижало и раздражало, но настырный характер Адама брал своё. Ночи напролёт он зубрил немецкую грамматику, медицинские термины и симптомы болезней на немецком языке и писал, писал, писал горы заявлений. По всей стране рассылал, тратя на них почти всё своё социальное пособие.

Однажды счастье улыбнулось ему. В больнице скорой помощи понадобился санитар, говорящий на русском языке. Дело в том, что, начиная с девяносто первого года, увеличился поток мигрантов из Советского Союза. Среди них было много немцев, которые в результате негласного запрета на их родной язык практически потеряли его и, попадая в больницу, не могли объясниться с врачами. Особенно остро стояла проблема в клинике скорой помощи, где зачастую решалась судьба пациента в считанные минуты, и потому словесный контакт с больным был архи-важен.

Адама приняли на работу с трёхмесячным испытательным сроком. Несмотря на то, что он по штатному расписанию числился кем-то вроде переводчика при враче, его заставляли дежурить в реанимации, ухаживать за больными, быть сиделкой, выполнять самую, что ни на есть чёрную, грязную работу. Пожилой человек выполнял её безропотно и в шутку, с большой долей грусти, называл себя «водителем утки». Никто и не подозревал, какой болью, – и моральной, и физической, отдавалась его постоянная готовность и скрупулёзное выполнение своих обязанностей.

Однажды, когда в реанимацию привезли больного с передозировкой наркотиков, Адам заметил ошибку молодого врача и подсказал ему метод, который был неоднократно опробован им ещё в России. Сначала врач отнёсся к совету «русака», как его здесь все называли, скептически. Однако состояние пациента ухудшалось, а дело происходило в воскресенье, заведующего отделением или другого врача было днём с огнём не сыскать. Так что первое самостоятельное дежурство молодого врача грозило стать и последним в его карьере. И молодой врач, в отчаянье, прибег к совету этого странного русского.

К счастью наркоман выжил и, после стабилизации его состояния, был переведён в специальную клинику.

А врач и Адам подружились. Вернер, так звали врача, советовался с ним в сомнительных ситуациях, искал в нём поддержку, доверял несложные процедуры, обучал пользоваться современной медицинской аппаратурой. Словом, дружба была взаимовыгодной и полезной.

Мало того, Вернер оказался честным и благородным малым, что много значит в современной Германии, где в почёте карьеристы, и конкуренция приобретает характер бескомпромиссной войны. Когда заведующий отделением спросил его, как ему удалось вывести пациента из комы, он честно ответил: «По совету коллеги Бербериш». Зав. отделения очень удивился, но ничего не сказал. Спустя несколько дней, он пригласил Адама к себе и повёл такой разговор:

– Коллега Бербериш, ваш испытательный срок подходит к концу. Могу с удовлетворением сказать, что я вами доволен. Наш персонал хвалит вас за трудолюбие, честность и добросовестность.

– Благодарю вас, господин доктор Клебер.

– Не за что. Но… Поймите меня правильно, мы не можем взять вас в наш штат. Как бы вам это, точнее, объяснить… Я внимательно изучил ваше досье и пришёл к выводу, что вы не можете соответствовать должности, на которую вы претендуете. У вас, скажем так, слишком высокая квалификация. Вы врач по образованию, окончили медицинский институт и работали, как это в ваших документах стоит, в Краснодарском наркологическом центре ведущим специалистом. То есть, практически, руководителем этого центра. Это предполагает очень высокую квалификацию. Поэтому не удивительно, что вы подсказали коллеге Вернеру Шульцу оригинальное решение.

– Да этим методом мы лечили наркозависимых, по меньшей мере, уже лет пять-шесть.

– Да-да, я что-то слышал о методе доктора Пересада. Вы знали его?

Адам иронически хмыкнул и, спохватившись, отрицательно покачал головой:

– Только по научной литературе.

– Ну, хорошо, мы поговорим о нём при случае.

– Да где ж ему взяться-то, случаю, коль вы меня увольняете?

– Я вынужден это сделать, дорогой коллега Бербериш. Этого требует администрация клиники и наш закон. Мы не имеем права использовать специалиста такого класса, как вы, на должности санитара. И предложить что-то соответствующее вашей квалификации мы вам не можем, потому, что ваш институтский диплом не подтверждён в Германии.

– Но это же заколдованный круг!

– Что делать! Таковы законы нашей страны.

– Ну, что ж! Значит путь один – в садовники! Собачье дерьмо по кустам собирать.

– Ну, зачем же так мрачно. Хотя… Садовник тоже неплохая должность на старости лет. Особенно на кладбище. Тихо. Уютно и денежно. Я бы и сам…

– Я ценю ваш чёрный юмор, шеф. Спасибо за откровенность. Когда прийти за расчётом?

– Вот вы и обиделись, коллега. А зря.

Он побарабанил пальцами по столешнице.

– Если бы вы были немного моложе, я бы вам предложил пойти на стажировку. Скажем, в ганноверский наркодиспансер. У меня там работает приятель. Человек очень тяжёлый, но прекрасный специалист. И если бы вы старались так же, как здесь, но с удвоенной энергией, то, чем чёрт не шутит, возможно, через пару лет, мы бы с вами встретились в другом качестве. Это если бы вы были моложе… Хотя вы создаёте впечатление крепкого, выносливого и целеустремлённого человека с характером. Ну, как, приглашать мне на Week end моего старинного приятеля?

– Я не знаю, как мне вас благодарить, господин доктор!

– В знак благодарности объясните мне, дураку, ради чего бросают клинику в России, на благодатном юге, которую сами создали, имея почёт и уважение, без пяти минут профессор, и мчатся в Европу, чтобы здесь быть готовым собирать... испражнения с улиц?! Объясните мне, господин доктор Пересада!

– Простите, господин доктор Клебер, но вам этого не понять. Вы всегда жили со своим народом, со своей Родиной. Было нелегко: война, комплекс вины, разруха, покаяние. Но вы всегда были дома. Вас никто не лишал ваших корней, вашей культуры, вашего языка. А знаете ли вы, что такое быть лишённым всего этого? Быть чужаком везде: на малой Родине, на земле своих предков, всюду и везде быть пришельцем, не желанным и не переносимым! Вздрагивать и съеживаться, услышав безобидный, казалось бы, вопрос: «Откуда вы?» В каждом местном видеть своего господина и даже в проходимце, который чувствует над тобой превосходство и спекулирует этим открыто и нагло. Потому, что он с рождения дома! А ты… ты всего лишь – «поздний переселенец!» Неужели привилегия рождения выше чувства кровной и этнической причастности к своему народу!

Всё это вам незнакомо. А наши дети и внуки испытывают это с пелёнок. Так вот, чтобы внуки моих внуков не знали подобного, я готов на Родине моих предков не только дерьмо собирать, но и многое другое делать. Не очень привлекательное.

Хотя, неужели у вас на каждом углу безработные Максы Борны да Альберты Эпштейны в очереди на должность стоят, что вы себе позволяете таким потенциалом, как российские немцы, разбрасываться. Настанет пора, будете кусать локти о потерянном времени и упущенных возможностях. Извините, коллега, я не могу об этом равнодушно…

– Ничего, доктор Бербериш. Я приложу все усилия, чтобы помочь вам. Уверен, вы не разочаруете моих надежд. Думаю, Германия ещё скажет мне спасибо за вас.

***

Последовавшие два года были самые тяжёлые в жизни Адама. Сколько унижений и бессонных ночей перенёс он, знает только Бог да он сам.

Профессор Хорст Мюллер оказался именно таким человеком, каким его обрисовал Клебер. При первой же встрече он заявил Адаму:

– Забудьте, что вы что-либо знаете о медицине и лекарском ремесле. Вы круглый ноль, а ваш диплом – пустая бумажка. Будете учиться делать всё заново. И, прежде всего, выучите назубок все патологии и симптомы болезней. Когда я вас буду будить среди ночи, вы должны отвечать мне, не задумываясь, каково характерное течение той или иной болезни. Если вы три раза подряд не ответите правильно, я выгоню вас, как профессионально непригодного. И, пожалуйста, будьте любезны изъясняться на чистейшем литературном языке! Иначе вы своим варварским акцентом распугаете всех моих пациентов. Всё! Идите и приступайте к работе немедленно.

– Хорошо, я согласен, только найду квартиру и закуплю что-либо из продуктов.

– Это вам не нужно вовсе, – категорически заявил профессор. – У вас не будет времени на квартиру. Спать будете в ординаторской, питаться с больными, а все остальные удобства есть в каждой палате. И никаких возражений. Иначе можете сразу возвращаться в свою Тмутаракань. Ясно?

– Вполне. – Адам, зелёный от злости, выскочил из кабинета Мюллера, осторожно прикрыв дверь, которую бы он с величайшей охотой хлопнул со всей силой.

Слова Профессора не расходились с делом, он сразу же приступил к воспитанию «дикаря».

Мюллер требовал от Бербериша находиться в клинике буквально двадцать четыре часа, знать и выполнять обязанности любого из медицинского персонала, начиная от санитара до заведующего отделением. Порой Адаму казалось, что он сходит с ума от усталости, зубрёжки терминов, симптомов, названий лекарств, препаратов, диагностических аппаратов. Он воспринимал приёмы Мюллера как садистские, называя про себя «папашей», подобно шефу гестапо. «Папаша» действительно не ленился появляться в клинике среди ночи, расталкивал спящего на кушетке в ординаторской Адама и устраивал ему экзамен по патологии той или иной болезни.

Постепенно Бербериш освоился и привык к своему положению и образу жизни. Его полюбили пациенты и уважали коллеги. Трудолюбие и усердие Адама принесли ощутимые плоды, и буквально через полгода он уже свободно изъяснялся на литературном языке, с едва уловимым, пикантным славянским акцентом. А ещё через год он знал, казалось, всё о любой, мало-мальски встречающейся болезни своего и сопредельного с ним профиля.

Мюллер, скупой на похвалу, бурчал иногда, довольный ответом или неординарным решением великовозрастного ученика. И однажды, позвав его к себе в кабинет, объявил:

– Оденьтесь сегодня приличнее и приезжайте к 15-ти часам ко мне домой на Гиршанг 12. Знаете где это?

– Откуда? Я ведь за эти два года дальше ограды клиники носа не показывал.

– Это в районе Андертен, сразу за Тиргартеном со стороны Вильдпфердгееге. Впрочем, – он достал из кармана портмоне, порылся в нём и, достав купюру в двадцать марок, протянул её Адаму. – Возьмите такси. Вы это заслужили.

– Мне ваших денег не нужно, – отверг подачку Бербериш. – Благодаря вашим стараниям я сэкономил за время пребывания в клинике приличную сумму из моего, более чем скромного социального содержания. Так что в ваших деньгах я не нуждаюсь, господин профессор.

– Вот и хорошо, – парировал Мюллер. – Мне всегда нравилось ваше стремление к независимости. У вас характер не раба, но мужа.

– Благодарю вас, профессор. Я хотел бы знать, чем вызван мой визит к вам?

– Во-первых, я давно уже обещал моей жене Матильде познакомить её с вами. А во-вторых, у меня в гостях будет очень влиятельный политик, имеющий отношение к медицине земли Нижняя Саксония. Ваше знакомство могло бы положительно повлиять на получение места в одной из клиник Ганновера. Эта блестящая перспектива.

– Извините, профессор. Если я могу выбирать, то я бы хотел вернуться в Берлин.

– Но там у вас вряд ли появится какая-то возможность. Конечно, ваши успехи несомненны и я буду рекомендовать медицинской академии выдать вам немецкий диплом эскулапа. После соответствующих экзаменов, разумеется, которые вы, несомненно, выдержите. Но не стройте иллюзий в отношении вашей дальнейшей карьеры. Здесь, в Ганновере, я могу вас поддержать, замолвить словечко. В конце концов, взять к себе в штат. А там, в Берлине… Там своих выскочек пруд пруди. Не забывайте, что вы ещё к тому же славянин. Чертовски талантливый, но славянин.

– Благодарю, профессор, за лестные для меня слова, но я не славянин, а немец. От волоска до кончика ногтей. И я вернусь в Берлин и докажу всем, а особенно вам, многоуважаемый профессор, на что способен российский немец, потомок свободолюбивых швабов.

– Скатертью дорожка! – бросил Мюллер зло и отвернулся к окну.

Адам вспоминал прошлое со смешанным чувством. С одной стороны это были кошмарные годы, полные унижений и непосильного труда. С другой – годы открытий и самоутверждения.

Как жаль! Господи, как жаль, вздыхал Адам почти обречённо. Сейчас, когда я стар и немощен, я по-настоящему чувствую, на что способен. Я блестяще образован, напичкан знаниями и опытом, которых хватило бы для нескольких жизней. И всё благодаря деспоту Мюллеру! У меня масса идей, могу перевернуть горы, создать шедевры, сделать гениальные открытия но, к сожалению, я уже физически ни к чему не способен, потому что стар. А мои знания, умение и опыт… Они теперь не нужны никому. Ну, почему я не встретил этого ненавистного и одновременно почитаемого мной человека лет, эдак, тридцать назад! Сколько бы я мог сделать! Народная мудрость гласит: «Если б молодость знала, если б старость могла».

***

Уже стемнело, когда он подошёл к дому на Либерманнштрассе 140 и увидел свет в окне своей квартиры.

Неужели опять забыл выключить? Нет, ты не исправимый склеротик, Адам! Он поднялся на свой этаж, повернул ключ в замке и шагнул через порог.

Так и есть! В комнате за стеклянной дверью ровно горел верхний свет, и стояла полнейшая тишина. Даже его любимица, персиянка Катька, не встречала как обычно у дверей. Он не спеша, снял обувь и пальто, повесил на вешалку шляпу и открыл дверь в освещённую комнату. И тут же раздался нестройный хор голосов:

С днём рождения, Адам,

С днём рождения, Адам,

С днём рождения, милый Адам,

С днём рождения!

К опешившему, ошарашенному Адаму бросилась на шею внучка Маришка.

– Дедка, дорогой, любимый, с днём рождения!

За ней, смущённо переступая с ноги на ногу, подошёл Алекс.

– Господин Бербериш, с днём рождения!

– Спасибо, Алёшенька, спасибо, дружок! Маришка! Это ты всё, проказница, придумала! Только ошибочка вышла. У меня день «варения» завтра.

– Никакой ошибки нет, отец! – Улыбнулся несколько располневший сын Юра и, лукаво подмигнув жене, направился к отцу. – Мы решили по-русски, как в добрые старые времена, поздравить тебя не через неделю после 9 мая, а накануне. Чтобы праздник не испортить. – Обнимая его, высокому сыну пришлось согнуться в три погибели. – Что-то ты у меня, батя, маленький стал! Всегда казался мне огромным, и вдруг...

– Просто ты, сынок, вырос. А я постарел, – проговорил растроганно отец.

– Леночка и ты здесь! – Спасибо.

– Здравствуйте, папа, – как всегда, сильно смущаясь, протянула сноха ему узенькую ладошку.

– Нет уж, на правах именинника, позвольте вас, барышня, обнять. Сын, отвернись, не смущай даму!

– А сейчас – сюрприз! – выпалила Марина и скрылась за дверью спальни.

– Чего это вы там ещё придумали? – проворчал незлобно, явно довольный и польщённый Адам.

– Минуточку терпения! – интригующе успокоил его сын.

Дверь распахнулась и Адаму показалось, что он окунулся в сон. Ему навстречу шла Алёшина бабушка, фрау Шельски, в элегантном платье, необычайно красивая и до боли знакомая. Наконец-то он узнал её.

– Вы?! – произнёс именинник изумлённо и, сделав шаг навстречу ей, остановился в нерешительности и растерянности.

– Ну, что же ты, дедка!

Восклицание внучки вывело его из оцепенения. Адам посмотрел на Марину, та, подбадривая, кивнула ему головой. И он, сделав ещё несколько шагов, опустился на колено перед женщиной.

– Настенька, любимая, наконец-то ты нашлась! Прости! Если можешь, прости меня, грешного! Прости за всё! – Произнёс он и склонил перед ней повинную голову.

Берлин, 13.11.2008

МЭРИ, ЧЁРТ И ЧАРЛИ

1

– Да, слышу, слышу. Не стучи как оглашенный.

Широкие двери колхозной кладовой растворились, и кладовщик Давид Брайтенбюхер в замасленных брюках и резиновом фартуке поверх клетчатой вылинявшей рубахи шагнул через высокий порог, за которым стояли похожие на виселицу весы без гирь и пустые бидоны из-под молока.

– Я уже думал, Ганес, ты сегодня не приедешь, – с присущей ему ядовитой иронией приветствовал он пацана – Наверно, думаю, твои студенты голодовку объявили. А ты всё-таки явился, не запылился. Не прошло и года...

Он сел на высокий порог, как на лавку, обтёр промасленные руки о фартук и, достав кисет, начал сворачивать самокрутку «козью ногу».

– Проспал что ли?

– Ничё я не проспал! – обиделся Ганес, девятилетний вихрастый малец, усаживаясь рядом с дядькой. – Володя, гад! Не хотел даваться.

– Да ну! Володя? Чёт ты, брат, заливаешь. Он же такой смирняга. Не чета тебе.

– Ага, смирняга... Там Машка гуляет, так он как одурел!

– Постой, Володя ж мерин... Ему же всё равно гуляет Машка или нет.

– А мне почём знать? Я его на степу ловить стал, так он мне как дал задки, вот сюда. Я аж кубарем полетел.

– Ну да, задки. Копытом?.. Да от его копыта ты бы тут же и околел, брехло!

– Брехло, да?! А это что?

Пацан задрал свою коричневую, латанную-перелетанную рубашку, и приспустил штаны из крашеной бязи.

– Ого, синяк! – удивился Давид. – Сильно болит?

– Уже не очень. Я полежал немного. Потом Володя сам подошёл. Наверно стыдно стало. И я на нём домой поехал. Хорошо матери дома не было.

– А чё ж студентам не показал?

– Катька хотела посмотреть, да я не дался.

– Зря. Катерина девушка серьёзная, скоро фершалом будет. В самой Москве учится. Показал бы, может, чем помогла...

– Ты чё, дядь Давид! Она же девчонка! Чё я перед девчонкой штаны снимать буду?! – залился краской пацан.

– Ну да, ну да! – хитро хмыкнул Давид и смачно затянулся самосадом.

– Дай шмыгнуть, дядь Давид!

– Ещё чего!

– Чё, жалко? Да?

– Не дам! А будешь просить, отцу расскажу!

– Ябеда!

– Не ябеда, а не хочу, чтобы Вильгельм мне голову за тебя открутил. Я ему обещал не давать тебе курить! Баста! Понял?

– Понял... – цвыркнул Ганес слюной меж зубов и обиженно отвернулся от Давида.

– Ты давай лучше сливки да картошку грузи. И пошевеливайся. Тебе сегодня ещё на степ ехать.

– Чё там?

– У длинноносого Хасана барашку освежеванную возьмёшь. Завезёшь переднюю ляжку и сбой матери, пусть студентов мяском побалует. А остальное отвезёшь в тракторную бригаду. Ну, ты сам знаешь… Давай, не рассиживай тут. А то, к обеду опоздаешь.

– Успею.

Ганес уселся в ходок с привядшей, скошенной накануне травой и дёрнул вожжи.

– Но… поехали!

Володя, старый тёмно-красный мерин, лениво дремавший в упряжке, тяжело вздохнул и нехотя тронул с места лёгкий, словно игрушечный плетёный возок.

– Давай, давай, шевели клещами! – Нарочитым баском крикнул малец. – Но, ядрёна вошь!

Мерин сделал несколько шагов тяжёлой рысью и опять пошёл неторопливым шагом.

– А, холера тебя возьми!

Давид Брайтенбюхер усмехнулся, весело покачал головой вслед уехавшему пареньку и, грузно поднявшись с порога и растоптав обгоревшую самокрутку, шагнул в кладовую.

В степь ехал Ганес через посёлок. Володя, обречённо тянувший ходок, не спешил, а седок, которому надоело кричать на ленивую лошадь попусту, больше и не торопил её, благо времени имелось в запасе достаточно. Солнце только начало подниматься над казахской степью и первые жаворонки, взлетев высоко в поднебесье, принялись распевать свои утренние рулады.

– Пр-р-р! – придержал малец мерина у высоких тесовых ворот, почти на самом краю улицы. Володя тут же остановился как вкопанный, да так, что широкий хомут чуть не съехал по инерции с его длинной шеи.

Парнишка спрыгнул с ходка, подошёл к забору и, шумно выдохнув воздух, как перед прыжком в воду, постучал кнутовищем в калитку. За калиткой не последовало никаких признаков жизни. Он постучал громче и услышал, как в глубине двора звякнула дверная щеколда на крыльце дома.

– Кого там черти несут? – раздался старческий, но всё ещё зычный голос, от которого паренёк инстинктивно съёжился.

Хозяина этого голоса боялись не только григорьевские пацаны, но и их великовозрастные отцы. Дед «Орех», как его все звали в деревне, был пожилой, строгий, зажиточный крестьянин, – бывший тамбовский кулак, которого Советы раскулачили, разорили и выслали в Северный Казахстан, но сломить его не смогли. Чудом не «пущенный в расход», он так и не вступил в ненавистный ему сталинский колхоз, остался единоличным хозяином своего дома-крепости, своего вновь нажитого хозяйства, своей собственной судьбы. И трое его сыновей никогда не батрачили в колхозе. Старший и младший погибли в, двенадцать лет тому назад закончившуюся войну, а средний – Петька Орехов, ещё до войны выучившийся на киномеханика, „крутил“ по деревням и весям кино. Был он постоянно в подпитии, но почитаем в округе. В каждом доме считали за честь принимать Петра как самого желанного гостя. Но сам он предпочитал бывать у отца Ганеса, колхозного бригадира, одноногого немца-спецпоселенца Вильгельма, по инициативе которого рядом с его землянкой был выстроен деревенский клуб, с самой настоящей сценой, артистической комнатой, зрительным залом, кинобудкой и библиотекой. Ни в одной из соседних деревень такого клуба не было и кино «показывали» по старинке, либо на белой простыне в покосившейся овчарне, либо на белёной стене школы, если таковая имелась. А в Григорьевке, стараниями отца Ганеса, на зависть соседям был свой клуб, в котором по субботам устраивались танцы, по воскресениям кино, а иногда заглядывали на огонёк и случайные провинциальные артисты. Главным в том клубе был киномеханик Петька Орехов, от которого паренёк собственно и узнал про дедовы сокровища.

Редко кому удавалось проникнуть на подворье деда Ореха и что у него там творилось никто не знал. Поэтому заглянуть за тяжёлые, высокие ореховские ворота было мечтой каждого пацана. Но не ради любопытства постучал хлопец в калитку «недобитого кулака». У него был повод поважнее. Ни у кого в деревне не было столько голубей как у деда Ореха. А с некоторых пор страстью бригадирова последыша стали именно они, эти дивные птицы, кружившие в небесной синеве над необъятной казахстанской целиной. И потому, преодолевая страх и робость перед хозяином двора, стучался мальчуган в калитку.

Тесовая аккуратная калитка со скрипом отворилась, и дед Орех завертел головой, отыскивая глазами нарушителя покоя. В конце концов, не найдя другого объекта, суровый взгляд синих, как бездонное небо, глаз уткнулся в мальца.

– Ты штоль грохочешь в ворота?

– Я... дедушка... Орех...ов. – Ганес сглотнул липкую, как дёготь слюну, преодолевая пробежавший мелкими иголками по позвоночнику и застрявший в не вызревших пацанячьих яичниках страх. Единственным его желанием было «ноги в руки» и задать стрекача. Но он усилием воли подавил в себе это противное чувство и не опустил глаза под колючим взглядом старика.

– Ну, ты чей? Чего надо-то?

– Я, это... Ганес, бригадиров...

– Васьки-Фрица сопляк что ли.

Паренёк проглотил обидные до слёз слова и утвердительно замотал головой.

– Говори, чё надо, мне некули с тобой распотякивать.

– Голубей...

– Чё?

– Голубей... дайте... Продайте...

– Голубёв хочешь?

– Ага...

– Тя хто, батька послал?

– Нет, я сам...

– Сам! Самостоятельный значитса! – Дед Орех явно смягчился. Он вообще любил самостоятельных и смелых. – Продать, говоришь? Продать, конечно, можно. А деньги у тебя есть?

– Нет, – чуть слышно прошептал мальчонка, низко свесив голову.

– Чё отец-то? Не даёт?

– А где ему взять? Нас у него семеро. Да ещё баушка больная. Он и так день и ночь в степу... Откуда деньги...

– Ну, на нет и суда нет. – Заключил дед, внимательно наблюдая за гостем.

– Я отработаю. Вы не смотрите. Я уже не маленький. Я Геньку Крайнова одной левой борю... Ей бо! Чё скажете, всё сделаю. Хотите, корзину сплету или кнут. Сена накошу или у коров... почищу... – без особого энтузиазма закончил паренёк.

– Так сильно голубёв хочешь?

– Угу... – предательские слёзы заблестели в уголках его глаз.

– Эх, ты, горе-работник!

Дед притянул мальчонку к себе, потрепал по вихрастой голове и, развернув его, подтолкнул к ходку.

– Езжай покуль...

– А... воркуны...

– Езжай, езжай. Они тепереча летают, их не пыймать. Ты, того, в вечере приезжай. Как стемнеет. Тогда и возьмёшь.

– Правда?

– Правдей не бывает.

– Честно-честно?

– Ну, дак, сказал, вить. Ехай, покуль не передумал.

Ошалевший от радости, пацан в один приём прыгнул в ходок и, рванув вожжи, крикнул молодецки:

– Пошёл, Володя! Спасибо, дедушка!

– Езжай ужо, голубятник! – Дед печально и в тоже время просветлённо улыбнулся в бороду и, довольный своим решением, шагнул во двор.

А парнишка на ходке не верил своей удаче. Душа его ликовала. Володя, не разделяя восторга седока, печально вздохнул и, нехотя, переставил ноги. Он не горел желанием в это ласковое летнее утро тащиться куда-то в степь к пастухам-чеченцам, стоять на выжженной солнцем целине, отгоняя хвостом назойливых мух и слепней, а потом несколько пыльных вёрст тянуть ненавистный ему ходок на тракторную бригаду, возить из близлежащего пруда огромную дубовую бочку с водой для нужд кухарки. Куда лучше погулять на воле или задремать в прохладной конюшне, где всегда наготове стояла торба с лакомым овсом. Но Володя и предположить не мог, какой долгий день выдастся для него нынче. День, который не закончится обычным каждодневным маршрутом. Этому дню ещё предстоит сыграть свою роль в одном из важнейших событий в жизни его малолетнего повелителя.

2

Паренёк едва дождался вечера. Что бы он ни делал: свежевал барана (это ему охотно доверял «длинноносый Гасан», который, цокая от удовольствия языком, наблюдал, как ловко и сноровисто работает ножом малец, аккуратно, без порезов отделяет шкуру забитой овцы от тушки) или косил траву для домашней скотины, развозил еду трактористам в поле и студентам-медикам, работающим на току, или хлюпал вёдрами в пруду, наливая бездонную бочку водой, – думками он был на подворье у деда Ореха с его голубями.

На вечерней заре, которая разгорается в летнюю пору в северном Казахстане часов в десять вечера и полыхает до полной темноты, наступающей далеко за полночь, отправился малец за голубями.

На этот раз дед уже поджидал его на лавочке за калиткой. Он деловито докурил самокрутку, раздавил окурок о галошу и, раскрутив его, аккуратно собрал не сгоревший табак в кисет. Потом поднялся с лавки, посмотрел на звёзды, низкие и крупные, словно перепелиные яйца, разбросанные на тёмном бархате неба, и отворил калитку.

– Пошли, Гансик, – двинулся он во двор, не ожидая пацана, – калитку затвори за собой как след!

Дед подошёл к добротному рубленому сараю. Такого ни у кого в Григорьевке не было, снял со стены под навесом фонарь „летучая мышь“, выкрутил фитиль и, освещая тусклым светом дорогу, шагнул через порог.

– Смотри, не упади. Здесь высоко. Дверь прикрой поплотнее, неровён час вылетят сдуру. Отдушину я зачинил и лаз тоже. Теперь они могут только скрось дверь.

И когда Ганес оказался рядом с ним в центре обширного сарая, старик приподнял фонарь повыше:

– Ну, тепереча выбирай.

– Чё, можно любых? – опешил малец.

– Ну, окромя тех, что на яйцах парят. А для заводу лучше молодых. Во-первых, оне легше привыкают к месту, а во-вторых, опять же, дольше живуть, паря. Так што смотри, вона молодь сидит на жёрдке. Ну-к, лови. Да не крепко жми, задушишь. Экий ты не ловкий! Стой, я сам. Эдак ты мне всех воркунов загубишь. Ну, куда сажать?

– Чего? – не понял Ганес.

– Ну, куль какой или ищо чего у тебя есть? Куды птицу-то сажать? Чё, нема?

– Не-а...

– Фу ты, ядрёна корень! Так чё ж ты приехал, раззява!?

Пацан начал сознавать свою ошибку, грозившей провалом его мечты. Так счастливо начавшееся предприятие готово было лопнуть из-за нелепой оплошности. От обиды и отчаянья он невольно зашмыгал носом.

– Не реви! – гаркнул на него дед. – Мужик ты, али кто?! Терпеть ненавижу бабские сопли. Держи фонарь, я счас!

В дерюжном мешке трепыхалось уже десятка полтора молодых голубей, когда дед сказал, обратившись к мальцу:

– Ну вот, я тебе наловил молодь, а теперь ты выбери себе пару по сердцу. Ну, смотри в оба. Какую?

Ганес уже с самого начала заприметил крупного сизаря, – светло-голубого, с зелёными искрами на шее и груди. Глаза голубя светились кармином, а голова сидела по-царски, величественно. Перья на шее переливались в спектре от темно-фиолетового до оранжево-красного цвета, кончики хвоста и крыльев были белые, а ноги его украшали пикантные шпоры.

– А вот этого можно?

– Энтого сизака? Староват он, да и одён теперя. Евоная голубка надысь издохла. Хоша он за другой вчерась ухлёстывал. Знать недолго тосковал. Ну-ка, глянь-ка, десь тута сорока должна бысть. Вот она. Лови. Ото и пара ему буде. Как он за нёй ухлёстывал!

С весомой добычей, трепетавшей в мешке, вышел Ганес из сарая несказанно счастливым. Теперь уж не будет хвастать Генька Крайнов, его сосед и соперник, теперь и у него есть воркуны!

– Дедушка, когда на отработ приходить?

– Чего? Да ладно ужо. Я тебе их так дарю. Только б на пользу. Хоша, люди бают, отец твой аккуратный мужик, зря што немчура. Я это уважаю. И ты, вона, малой, а без дела не сидишь, дурака не валяш. Значит правильный мужик буш. Если жизня не покалечит. Владей.

– Так нельзя, деда. Баба Власиха говорила, что задарма – то пропащее!

– Дура, твоя баба! Хотя... По весне огород мне проборонишь. Бают, ты сноровист боронить-то. Вот и отработаш, коль не забуш. Прощевай, пока.

– Спасибо, вам, дедушка Орех! Я не забуду. Всю жизнь буду помнить!

– Ну-ну, – хмыкнул дед в косматую бороду – Ты покуль, до завтрева не забудь... Жизня, она вона какая....

Приехав, домой, не распрягая Володю, Ганес бережно понёс в птичник заветный мешок и осторожно высвободил из него голубей.

В эту ночь он долго не мог уснуть, а с рассветом был уже на ногах и в сарае. Теперь каждую свободную минуту он проводил со своими питомцами. Кормил, мастерил им гнёзда и насесты. И птицы постепенно начали к нему привыкать и уже не шарахались от него, когда он осторожно, затаив дыхание, входил в птичник.

Конечно, он не преминул похвалиться своим приобретением перед Генькой. Тот скептически осмотрел птиц и сказал высокомерно:

– Дикари! Вот мне дядя Гурий из города Гурьева привезёт Вислачей и Вертунов. Вот это голуби! А давай меняться? Ты мне Сизова, а я тебе мою Галку.

– Не нужна мне твоя Галка! У меня свои есть. Вот, посмотри, это Чарли и Чёрт. Они тоже Галки. А эта, белая с чёрной головой, Мэри...

– Какие Галки? У твоего Чарли белые кончики крыльев! А это никакая ни Галка, а чёрт те что.

– Всё равно не буду меняться!

– Не будешь, так я их уведу и у себя посажу. Мой Рябой кого хочешь посадит. А твоего Сизова, – одной левой. Сизой старый и никогда не привыкнет к твоему дому. Не хочешь меняться, я его даром получу, – сказал Генька и ушёл, победно неся свою вечно чумазую, растрёпанную голову.

Прошло несколько недель, прежде чем Ганес решился выпустить сизарей во двор. Толчком к этому послужило то, что в оборудованном под гнездо ящике на стене юный голубятник вдруг обнаружил маленькое, беленькое, словно игрушечное яичко. А его дальнейшее наблюдение показало, что подружка Сизова Сорока заботливо мостилась на него. Строгий Сизой гнал от подружки и от её гнезда всех, кто ненароком оказывался поблизости.

– Эти уже не улетят! – обрадовано подумал юнец. – Куда они теперь от детёнышей! Пора выпускать!

К этому событию он готовился тщательно. Выпросил у матери отборного пшеничного зерна, которое бережно хранилось в закроме, в недавно построенной отцом с участием сына кладовке. Рассыпал его у входа в птичник. Внимательно обследовал небо на предмет присутствия чужих голубей. Выгнал со двора назойливых и вечно голодных кур и уток, и лишь потом, с замиранием сердца, открыл заветную дверь в птичник.

Голуби не сразу решились покинуть ставший им привычный птичник. Они робко выглядывали во двор, вытягивая шеи и вертя головами. Осторожно, один за другим, преодолевали барьер между полутёмным сараем и полузабытым миром неба и солнца. Рассыпанное лакомое зерно придавало решимости. И скоро все голуби оказались во дворе.

Сердце мальчугана сжималось от страха и радости одновременно. Он радовался, что птицы, настороженно изучая двор, не делали попыток улететь. И в то же время страх перед тем, что они не возвратятся, был настолько велик, что он уже не раз пожалел о своём, как ему теперь казалось, поспешном решении.

И страх этот был не беспочвенен. Если Сорока, поклевав немного зерна и испив водицы из разрезанного пополам автомобильного ската, ловко приспособленного для поилки птицы, осторожно и вальяжно переступила порог полутёмного сарая, взлетела на стену и уселась в гнездо, а благородный Сизой последовал за своей подругой, то остальные не спешили назад в темницу. И это сильно беспокоило паренька.

Он попытался загнать птиц в сарай, но сделал только хуже. Голуби взмыли в небо и начали кружиться над домом бригадира, всё увеличивая радиус своего полёта. Душа мальца ушла в пятки, и он готов был расплакаться. И только окрик матери вывел его из оцепенения:

– Ганес! Пора обед студентам везти! Давай, поторапливайся, всё уже в ходке.

– Мам, голуби! – в отчаянье взмолился сын.

Мать посмотрела на небо, прикрываясь ладонью-лодочкой и, обняв его за плечи, попыталась успокоить:

– Не переживай, они вернутся. Ты их только не пугай.

– А если нет?!

– А что ты можешь сделать? Это ведь птицы. Вольные твари. Кто им указ? Над ними только Бог. Коли им нравится у нас, – прилетят. А тем, кто не прилетит, лишь Всевышний судья. Значит, так тому и быть. Запрягай Володю. Пора!

И шершавая, но бесконечно ласковая материнская рука, нежно пригладила непокорный вихор на голове своего младшенького.

Мальчишка был как во сне. Словно робот автоматически выполнял то, что ему приходилось делать ежедневно. Даже его встреча с «тайной любовью», студенткой-медичкой Катей, приехавшей из самой Москвы на сельхозработы, не вернула паренька к действительности. Мысленно он был там, вместе со своими любимцами.

Весовщица Сонька Минченина, недавно выскочившая замуж за целинника и обзаведшаяся семимесячной беременностью, попыталась привести пацана в чувство, теребя рукав его выцветшей рубахи.

– Ганес, идол ты проклятый! Чё, не слышишь, что ли?

– Чё такое? – окинул парнишка молодую бабу отрешённым взглядом.

– Весы сломались...

– А я причём?

– Сено взвешивать надо. Дядька Вильгельм сказал ни одной брички, не взвешенной, не принимать. Мужики матерятся. Им в степ обратно надо... Да и обед уже... Васька Валай грозит сено прямо здеся вывалить.

– А я чё могу сделать? Зови Митьку Юнгова, он весы ладить может.

– Митька в Ломоносов уехал. Там весы ладит... Вань, ну помоги, а?

– Чем я те помогу-то, вот дура!

– Я те дам, дура! Вот расскажу дяде Вильгельму... Он тебе задаст. Ты же можешь обмерить брички и посчитать вес.

– А сама не можешь? Отец вить тебя тоже учил. Разом со мной.

– Да не запомню я никак чё там на чё умножать и чё делить... Ну, помоги. А я тебе сигарет у Федьки спрошу...

– Я не курю больше.

– Чево так?

– Слово дал... Мужиковское…

– Кому эт, интересно? – Сонька лукаво взглянула на парнишку. – Уж ни Катьке ли?

– Вот ещё! – зарделся малец. – Тащи лучше верёвку и сажень.

Лишь к вечеру Ганес вернулся домой. И первым делом в сарай, пересчитывать воркунов. Недосчитался немногих. Но и это огорчило. В самое тяжёлое уныние повергло его отсутствие любимицы Мэри. И даже наличие Сизова и Сороки, Чёрта и Чарли не могли смягчить горечь утраты. Он вышел во двор, подошёл к терпеливо ожидавшему его Володе, обнял коня за шею, которую тот доверчиво опустил мальчугану на плечо, и горько заплакал под сочувственные вздохи животного.

На следующий день не вернулось ещё несколько птиц. Мать Ганеса, придя по случаю на короткое время домой с колхозной кухни, захватила на подворье Геньку Крайнова, соседа напротив и вечного соперника её сына. Генька «гонял» посвистом адихматьева сына Ганесовых голубей, не давая им сесть. Завидев тётку Груню, тот задал стрекача. А голуби, покружив над хатой, опустились на крышу сарая.

И всё же вечером Ганес обнаружил в своём сарае всего четырёх своих любимых голубей. Печали его не было конца. Отец не разделял сыновние тревоги и горести. Лишь мать, укрывая его ветхим одеялом перед сном, сказала ласково:

– Не печалься, золотко, их осталось немного. Но эти уже никогда не покинут тебя. Запомни, сынок: верных друзей не так много, как хотелось бы. Но на то они и верные. Спи. Утро щедрее ночи. Поживём, увидим. Настанет время, когда их, голубей, девать некуда будет. Но только эти четверо будут для тебя самыми дорогими.

Мэри появилась через пару дней. И не одна. Она «привела» с собой Генькиного Рябого. Ну, кто после этого поймёт женское сердце?!

Прошло немного времени и мать уже всерьёз начала ворчать на сына:

– Твои голуби совсем обнаглели, не дают курам есть. Я уже стараюсь сыпать корм, когда их нет. Гляжу в небо, не видать. А как только насыплю корм, они тут как тут, словно черти из преисподней, Бог весть, откуда с ясного неба сваливаются. Надо половине этих бестий головы оторвать, да в суп.

– Ну, да! Такую красоту и в суп. Нет, мама, вы не правы!

– Я те дам… счас… не правы! Чему вас только в школе учат!

– Любви к природе, мама, любви. И потом, их не так уж и много. Всего пятьдесят три пары...

– Боже праведный! Целая прожорливая сотня! Разве на них корму напасёшься?! Ну, ничего. Вот уедешь осенью в Боровое на всю зиму, так я их враз посчитаю...

Но прежде чем Ганес уехал в Боровое, где он должен был учиться в школе, произошло ещё одно событие, оставившее след и неприятный осадок в душе паренька на всю оставшуюся жизнь.

3

Мишка Драчук появился в Григорьевке под Новый год. Это был ровесник Ганеса и Геньки – щуплый, неуклюжий, с большой головой и тонкими ногами. По всей видимости, в раннем детстве он переболел рахитом, болезнью в то время не редкой среди полуголодной послевоенной детворы.

И поскольку Ганес был, как теперь говорят, коммуникабельный парнишка, он быстро сошёлся с новичком. Всем известно, что новичкам достаётся от «местных» и им стоит большого труда завоевать себе достойное место под солнцем. Мишка же не обладал ни крепкими мышцами, ни светлым умом, ни энергией и фантазией, заражающей ребячью братию в повседневных шалостях. Взгляд его всегда мутных, невыразительных глаз, был бегающий, вороватый. И сам он был похож своей курчавой чёрной головой на цыгана, да на появившийся в местном магазине у тёти Маруси Мальцевой гуталин в круглых жестяных коробочках, в которых хорошо было хранить накопанных для рыбалки червей. Через короткое время его пребывания на новом местожительстве, выяснилось, что к рукам Мишки-Цыгана нередко прилипали чужие вещи.

Настоящей дружбы у Ганеса с Мишкой не получалось, но это не мешало мальчишкам часто бывать друг у друга. Отец паренька, тоже Мишка, был обличьем «его сын – лет на тридцать старше» и работал в колхозе на уважаемой в то время в среде ребятни должности конюха. Мужик крепко пил самогон-сивуху и частенько поколачивал Мишкину мать, тихую, полногрудую хохлушку, а заодно и своего единственного сына. Так что «цыган» часто убегал от побоев к приятелю, где порой оставался на ночь. В такие вечера они вели нескончаемые разговоры о любимом герое детворы той поры Чапаеве, о сказочных богатырях, романтических пиратах и, естественно, о прекрасных птицах.

С некоторых пор основной темой их разговора стали привезённые Геньке Крайнову его дядей голуби. Это была пара вертунов, «лохмоногих вислачей».

Голубка была совершенно белая, словно невеста в кружевном наряде, с бахромой на полукруглом хвосте, красными миниатюрными лапками, маленьким, как пшеничное зёрнышко, клювом и пурпурными бусинками-глазами, с длинными шпорами на ногах.

А самец – оранжево-красный, с гордо выпяченной грудью, вислыми крыльями и маленьким чубчиком на самой макушке. Это были удивительные и невообразимые создания! Но самое главное, вместе с поразительной красотой, голуби в небе вытворяли невероятные чудеса! Они «крутили» сальто-мортале, «падали на хвост», парили, словно беркуты над степью, и взмывали почти вертикально вверх.

Стоит ли говорить каким гордецом ходил по деревне Генька, и с какой завистью горели глаза детворы, наблюдавшей за полётом его чудо-птиц! Обладать такими голубями была голубая мечта не только заядлых голубятников, но даже самого равнодушного к воркунам хлопчика, каким был Мишка Драчук.

Генька, сын директора школы, бывшего фронтовика Фёдора Даниловича Крайнова, тоже сосед Ганеса напротив, с самого начала невзлюбил Мишку и всячески старался его унизить. Главной чертой характера забияки была лживость. К тому же в мальчишеских драчках он никогда не выходил с соперником один на один. У него было три брата, один старше его на два года и два младше. Если меньшего, Гурия, не стоило принимать в расчёт по причине малолетства, то двое других, вместе взятых, были ударной силой, которую Генька ловко использовал. Часто они «подлавливали» жертву и жестоко избивали её. Как правило, это сходило им с рук. Потому что в среде ребятни ябедничать и жаловаться было весьма зазорно, да и отдельными родителями это не поощрялось, поскольку связываться со злопамятным директором начальной школы мало кто хотел. Себе дороже. Так и ходили «крайнята» по деревне до поры до времени королями.

Обычно в качестве их жертвы выступал соседский «фрицёныш». Порой его жестоко избивали только за то, что он был немец. По их разумению – фашист! Ганес не мог их всех вместе одолеть, а жаловаться ему было не кому. Даже если бы он это захотел сделать. Братьев у него не было, а от сестёр пользы было мало. Отец же органически не выносил ябедничества. И даже наказывал за это поркой. Пацану приходилось терпеть и ждать своего часа. Но однажды всё изменилось.

В очередной раз избитый донельзя Ганес лежал в лопухах у забора соседей Анютиных и плакал больше от бессилия, чем от боли, когда его плеча осторожно коснулась рука.

– Ты чего ревёшь, боец? – спросил молодой симпатичный парень в солдатской гимнастёрке с погонами танкиста.

– А тебе-то чё? – огрызнулся избитый, во все глаза рассматривая кожаный ремень с пряжкой, золотом горящий на солнце.

– Ну-ну, не горячись, – миролюбиво успокоил его парень. – Да ты никак бригадиров сынок! От батьки влетело? Он у тебя скор на расправу, по себе знаю.

– Да не он это... – обиделся пацан за отца.

– А кто ж?

– Кто, кто… Крайновы, вот кто! Налетели исподтишка... В трех... На одного!

– Ну, а ты что?

– А я, чё? Они в трёх и внезапно…

– Эх, ты, Аника-воин!

– Да, пошёл, ты! Если бы не в трёх...

– А голова у тебя на что? Тут смекалка солдатская нужна!

– Какая ещё смекалка? – заинтересовался Ганес.

– Ну, зачем же себя сдуру давать лупцевать? Увидал их трое, – не одолеть. Взял бы, да и убёг!

– Ага, чтоб потом меня все трусом звали!

– А тебе лучше быть побитым, чем трусом?

– Я как Чапай! Он никогда трусом не был и не отступал. И я...

– Вот Чапай и погиб. Ему бы отступить вовремя...

– Чапай не отступает!

– Во-во! Головой надо шурупить, а не гонор показывать!

– Бежать с поля боя – это трусость!

– Смотря, как и зачем. Иногда бежать просто необходимо. Чтобы потом вернуться и победить. Это, брат мой, тактика! Вот ты не можешь победить троих Крайновых и отступать не хочешь. И что с того толку, что ты теперь и самого слабого не одолеешь, поскольку весь израненный и обессиленный. А вот если бы ты убежал, а потом, при удобном случае, каждого по одиночке подловил... Как? Справишься один на один с каждым из них?

– Ещё как! Только подло это, по одному подлавливать...

– А втроём на одного не подло? Так что, если силёнки есть... Или мало каши ел?

– Ничего не мало! Я не то, что Геньке с Васькой, я и Витьке поднадаю!

– Ой, ли?!

– Да я даже Ваську Анютина могу побороть! Не веришь, спроси кого хошь!

– А я спрошу. Непременно спрошу. Братца своего, Ваську Анютина... Как это его, такого бугая, шкет малолетний одолеть может?!

– А тут хитрость моя! – не без гордости сказал Ганес, вытирая слёзы с щёк. – Когда он на меня нападает, я падаю ему в ноги, вроде как боюсь его... Он нагибается ко мне, чтобы поднять, а я в это время проскальзываю вперёд и дергаю за его холошину. Он падает, а я на него. Победа!

– Лихо! Ну, вот видишь, это и есть тактика. А ты говоришь... Вставай, домой тебя провожу.

– Не надо, я огородами...

– Ну, как знаешь, Чапай.

С тех самых пор повадился Фёдор Данилович к колхозному бригадиру, немцу-инвалиду, бывшему трудармисту-спецпоселенцу с жалобами, бьёт де бандит Ганес смертным боем его сыновей. Проходу нет ребятне от хулигана.

Вильгельм сначала удивлялся, как может его щуплый сын победить Крайновых, отпрысков-крепышей, но для порядку всё же пару раз отлупцевал того вожжами. Однако скоро ему надоели жалобы соседа, и он послал директора школы куда подальше. Тем более, что времена спецкомендатур миновали и немцам стало немного легче дышать в рабском ярме.

– Знаешь, Фёдор Данилович, – сказал бригадир как-то, глядя внимательно в глаза вечно пьяного ветерана-фронтовика, – мой Ганес никогда не ябедничал, когда твои «крайнята» его избивали. Я же видел у него синяки да ссадины. Спрашивал: «Кто?». А он молчал. Или говорил, что с ветки упал. Так что пусть они теперь пожнут то, что сами посеяли. Это их, пацанячье дело. Вмешиваться я не буду. И тебе, Фёдор, не советую.

Директор в пьяной злобе заскрипел зубами и сжал по-детски худенькие кулаки. Глядя на тяжёлые лапища бывшего кузнеца, он прошипел в бессилии:

– Скажи спасибо, что времена другие! При «Отце народов» я б тебя...

– Не сомневаюсь, Федя. Потому как дурак ты, хоть и директор школы.

Так постепенно эксцессы среди соседских пацанов иссякли сами по себе, и восстановилось зыбкое перемирие, походившее порой на дружбу.

Именно в этот период Крайновы вдруг стали замечать особый интерес со стороны Мишки к паре их вертунов. Более того, Генька под большим секретом рассказал своему соседу Ганесу о том, что якобы Мишка был застукан Генькиной матерью в их сарае, где он пытался выкрасть ценных голубей. Близилась весна, на дворе стоял март, и голубка вертуна сидела на яйцах последнюю неделю, когда Генька предложил соседу интересную сделку.

– Давай, Ганес, забудем наши ссоры. В знак дружбы я подарю тебе пискунов от Невесты и Вертуна. Только… Надо как-то обезопасить их от Мишки Драчука. Он опять что-то затевает. Мне Семён рассказывал, что «Дрючок» его подговаривал вертунов у меня тырить. Только тот не согласился. Ему на голубей начхать. Может, ты поможешь проучить Мишку. Чтобы ему неповадно было?

– Да ну, Генька, мне эта затея не нравится. Предательством попахивает.

– Какое же это предательство? А воровать голубей у друзей это что? Думаешь, он так просто возле твоих вертится? Подожди, ещё узнаешь, когда он тебя обчистит. Нужно его проучить, как следует. Чтобы навсегда разучился красть!

– Ну, не знаю, не знаю... Да и как это сделать? Он же сразу поймёт.

– Не поймёт. Главное, он тебе верит. Ты не дрейфь! Тебе-то всего и надо вместе с ним прийти и нас предупредить. Ты будешь в хате сидеть, а мы, я и мои братья, поймаем Мишку на месте преступления и отлупим, как следует. Вот и всё.

После долгих колебаний сосед-голубятник согласился и, в назначенный день, в вечерний час, Мишка Драчук, по кличке «Дрючок» или «Цыган» с напарником отправились «на дело».

Всё произошло именно так, как предсказывал Генька. Мишка остался в сарае, где по углам в темноте прятались Васька и Витька, а Ганес с тяжёлым сердцем вошёл в дом, к поджидавшему его заговорщику. Как только он переступил порог, Генька воровато метнулся в сени. А через полчаса, жестоко избитого и окровавленного Мишку, отвезли на салазках к дому Драчуков и вывалили под окном. Ганес об этом не знал, так как согласно уговора ожидал возвращения братьев-подельщиков в их доме и удивлялся, почему их так долго не было.

Развязка наступила назавтра, когда в школу пришёл вызванный из сельсовета участковый, – старый, плохо выбритый милиционер в вылинявшей форме и кобурой с «ТТ» на ягодице.

Опросив всех участников происшествия по отдельности, участковый выявил, что заводилой всего предприятия и активным исполнителем был никто иной, как сын бывшего немецкого спецпоселенца Ганес. Такой, во всяком случае, вывод напрашивался со слов братьев Крайновых, валивших всю вину за происшедшее на соседа. Благо их было трое, а у пацана свидетелей не было.

В виду того, что организм Мишкин, привыкший к отцовским истязаниям, и на этот раз выдюжил, а может и по причине ходатайства директора школы, ветерана Великой Отечественной войны, старшины Крайнова Фёдора Даниловича, дрожавшего за судьбу своих сыновей, дело потихоньку замяли и передали на усмотрение директора. А тот решил исключить соседского сына из школы:

– Не хрен ему учиться, пусть идёт быкам хвосты крутить, фрицюга поганый!

Однако по непонятной причине решение Фёдора Даниловича Районо не утвердило. А со следующего учебного года в районном селе Боровском, в СШ N 2 появился тихий, замкнутый и в меру способный ученик, в латанных-перелатанных валенках и тряпичной сумкой через плечо.

Ещё через три года Ганес с родителями навсегда покинул Казахстан и поселился на юге России, где возможно и сейчас живёт, порой с тоской и грустью вспоминая родную деревню и любимых птиц: Сизова, Сороку, Мэри, Чёрта, Чарли и Рябого...

Берлин, 05.07.08

© Иоганн Кайб