* * *
Песок плюс сода, плюс огонь - вот формула стекла.
Слова в агонии - в огонь! Вот формула стиха.
Трепещет нужная строка на кончике стила.
Она давно бы вниз стекла, прозрачна и легка,
Она б давно легла в строфу, о вечности звеня.
Но, к счастью, вечность коротка и весь исписан лист,
И открывается камин в язычество огня.
Он пышет жаром от любви, нахален и речист.
Он верит : формула любви - случайные слова,
В которых звуки сплетены без смысла, наугад.
Без смысла падают дожди и ветер в деревах
Без смысла шелестит листвой, одушевляя сад.
Огонь совсем не формалист. А то, что пылко врёт,
То это к делу не подшить и не вменить в вину.
Он позабытые слова в объятиях сожмёт,
И форму даст им, как бокал игристому вину.
Я не солдат и не швейцар. Мне форма не нужна.
Возьму - по древу растекусь: мифический Боян.
Но вот строка в строфу легла. Ночь. В доме тишина.
Огонь к камине догорел и опустел стакан.
* * *
На закате снег сыпуч и розов,
Вечера прозрачны и тихи.
И вокруг одна сухая проза,
А хотелось почитать стихи,
Чтоб сидели строки снегирями,
Буквами набив свои зобы.
Чтоб глядели вычурно- упрямо,
Обо всём на свете позабыв.
Пусть поют затейливо и важно:
Предсказанья не сбылись уже.
Мир в окне становится бумажным.
В нём фигуры из папье- маше.
В нём деревья сделаны из ваты.
Там на ветках много лет подряд
Дед Морозов яркие халаты
Радугой замёрзшею висят.
В этом мире пахнут пылью книги,
Кровь чернильною течёт рекой,
И юродивый свои вериги
Поправляет высохшей рукой.
В этом мире грёзы, грозы, позы,
В нём герои ходят по ножу...
Нет. Я лучше на бумагу прозу,
Как дитя в кроватку, уложу.
Кот за ухом моет мягкой лапой,
Смотрит ночь из- под тяжёлых век,
И крупой, что высыпалась на пол,
Покрывает землю хрупкий снег.
* * *
Вода была влажна,
А суша так суха,
Что шелушилась по краям немного,
И утонувшая в пыли дорога
Прохожих уводила от греха.
Вода должна бы в жирный чернозём
Протечь ручьём и перепачкать пальцы.
И как же не хотелось испаряться,
Чтобы потом упасть слепым дождём!
Чтобы пришла осенняя пора,
Чтоб лоси страшно затрубили в трубы,
Чтоб увлажнить потресканные губы
Смогла тампоном ватным медсестра,
Чтоб рыба важно вышла из воды
И, жабры обжигая кислородом,
Задумала стать просто земноводным
И толстой жабой уползла в сады.
Чтоб, вызревая, хлеб забылся сном,
Чтоб капельмейстер марш сменил на вальсы.
Чтоб Тихий океан разволновался,
И бился в берег, словно в стену, лбом.
* * *
Лежат машины на асфальте
Цветною лентой. Тишина.
Кишок Нью-Йоркских перистальтика
В который раз затруднена.
И, подчиняясь воле Божьей,
Спит с ниточкой слюны у рта
На тротуаре чёрный бомжик -
Лицо распятого Христа.
* * *
Загадай мне загадку. Всё равно я отгадку не знаю.
Погадай по руке и ответишь сама на вопрос.
Начинается осень. Промозглая, злая-презлая,
Исподлобья смотрящая в мир, как обиженный пёс .
Начинается осень. Холодные капли за ворот.
За воротами грязь. Я сегодня слегка подшофе.
Мнут машины шоссе. Мокнет где-то непонятый город.
В нём с весны остывает невыпитый кофе в кафе.
Жаль, что я неприучен держать себя в рамках. А в рамах
Отражён позапрошлой любви неприрученный быт.
Там постель холодна, словно в морге шлифованный мрамор,
И прозектор в перчатках резиновых рядом стоит.
Что ж на завтра загадывать? Без толку книги на полку
Не клади, не грусти, новогодних подарков не жди.
А спроси меня лучше про ножницы, зайца и ёлку.
Я придумал ответы: Депрессия. Осень. Дожди.
* * *
Впечатления на сетчатку,
Как свинчатка в висок, впечатаны.
Жили- были, удары копили.
Но оставили, как ни печально,
Лишь случайные отпечатки...
Вот такая дактилоскопия.
* * *
Город, в котором ты бродишь, чрезмерно многоуголен.
Город, которым ты бредишь, с воза упал и пропал.
Тычутся в небо углами навершия колоколен,
И угловатость коленок перетекает в овал.
И остроту измены любовный таит треугольник.
Ну, переставишь мебель? Что толку от перемен?
Стукнешься локтем об угол - это чертовски больно,
Даже если невольно подальше держаться от стен.
Даже если напрячься и вывернуть дом, как перчатку,
Только углов прибавишь да потеряешь покой.
Угол - это всего лишь пространство между лучами.
Сходятся, или расходятся - разницы никакой.
Лучше альбом для фото прошлым чужим наполни.
Всё заживёт до свадьбы, если приложишь лёд.
Угол - это застывший гром между веток молний.
Это когда нет выхода и опечатан вход.
Угол падения станет равным углу отраженья,
И поражения радость будет легка и сладка.
Чтоб не исчез из памяти собственный День рождения,
Два узелка завяжутся на уголках платка.
Все города похожи. Подумаешь - ростом не вышел!
Здесь потолки пониже, но спальни зато теплы.
Нравится - по Парижу? С картинками выбери книжку,
К лампе садись поближе и загибай углы.
* * *
Мясная лавка. Крепко. Просто. Грубо.
Подвешенные на стальных крюках
Ждут в холодильнике свиные трупы
Пришествия хмельного мясника.
Какие города и горизонты
Открылись им? Ведь явно неспроста
В улыбку недопонятой Джоконды
Растянуты их бледные уста.
Шаги за дверью. Ключ - два оборота.
У Бога верная рука и глаз.
И соль на искалеченных колодах
Пока ещё напоминает наст.
* * *
Скрипачка водит пальцем по стеклу.
В футляре заперт лак ненужной скрипки.
Скрип музыкальнее, чем липкость всхлипов
И глупость слов, произнесённых вслух.
Скрипачка, девочка, измученный сверчок!
Окно и скрип. И по спине мурашки.
И, словно хлыст, язвителен и страшен
Смычок, зажатый в правый кулачок.
Из двери класса хлынул вальс-каприс.
И вот уже накрыты телом вальса
И ногти, что обгрызены до мяса,
И пальчики, стираемые в визг.
* * *
А суд, как водится, был скорый и, как обещано, был страшный.
Как Ангел смерти, над землёю простёр крыла суровый грач.
Там лемехи плугов блестящих зубами разрывали пашню,
И трактор, вспомнив что он лошадь, ржал и летел по полю вскачь.
Шуршали в почве семена о том как сладко колоситься.
Шёл нерест. Грех почуяв рыбий рыбак шёл с удочкой к реке.
И было видно как над лесом туда, где плещутся зарницы,
Летел по небу чёрный Ангел и червяка держал в руке.
ГДЕ-ТО...
Где- то минусы стремятся к плюсу,
Биллиардный шар находит лузу,
И из звуков возникают фразы...
Там живу я. Юный и безусый,
Невлюбившийся ещё ни разу.
Соловьи наяривают скерцо.
Мне не спится что- то до рассвета.
Слушаю как бьётся громко сердце:
- Где ты, счастье?
Где ты?
Где ты?
Где ты?..
ЖОНГЛЁР
Где-то... Даже неизвестно где.
Там, где небо - зеркало кривое,
Юный и печальный лицедей
Собственной жонглирует судьбою.
Видишь как неуловима жизнь?
Ловят счастье худенькие руки,
Но оно взлетает тут же в высь,
Мячиком весёлым и упругим.
Слава и удача далека.
В облаченьи хохота и визга
Высоко сегодня облака.
День стоит обыденно и низко.
УЛИЧНЫЙ МУЗЫКАНТ
Старенький мудштук прижав к губе,
Тело меди взяв любовно в руки,
Музыкант вдыхает город, чтоб в трубе
Этот город трансформировался в звуки.
Океан живёт в корытах ванн,
Снег идёт по самым жарким странам...
Провода - точь в точь, как нотный стан,
В Ля-минор звучат девичьи станы.
* * *
Я в запой не уйду и на Дальний Восток не уеду.
Мне налево - лениво, направо - упущен момент.
А в песочнице мальчик куличики лепит к обеду
Из нелепостей Дантова ада и древних легенд.
Вот он мифами формочку, словно песком, набивает,
И ладошкой своей отбивает неслышимый такт.
Я бы сел рядом с ним, но туда не выводит кривая,
А прямая - не к месту и выглядит как- то не так.
Геометрия русских дорог - вне тупого ученья Эвклида:
Клином - клин, посох в руки и рюмочку на посошок.
На фиг мифы! Есть фига в кармане, старуха, корыто,
И на шпиле московском распят золотой петушок.
Отпустите меня, безразмерные русские вёрсты!
Жив ещё Минотавр и туристом истоптанный Крит.
Лепит мальчик кулич из песка. Засыпают погосты.
Постою, подожду. Он, надеюсь, меня угостит.
ПЕГАС
Ах, ты конь мой синегривый, белое лицо!
Что ж ты машешь надо мною вороным крылом?
Ветви яблонь истекают золотой пыльцой,
И потоки птичьей страсти омывают дом.
Слышно светлыми ночами как растёт трава,
Занимаются любовью толстые жуки,
Тихо шепчут Водяному сладкие слова
Две молоденьких русалки в глубине реки.
Что ж ты, конь мой синегривый, русский мой Пегас,
Вместо слов цветастых даришь только черноту?
Полночь входит по-кошачьи, и ночник погас,
И лежит новокаинно немота во рту.
Ты не вейся. Ты не ворон, ты всего лишь конь.
Сядь, покурим, выпьем водки... На вот, закуси.
Дай на счастье погадаю. Покажи ладонь.
Не тревожься - до Парнаса я возьму такси.
В рюмку горькую тихонько оброни кольцо,
На столешнице, как скатерть, расстели рассказ.
Ах ты, конь мой долгогривый, бледное лицо!
О любви да об удаче - в следующий раз.
* * *
Я думал, зимы непереносимы,
А оказалось, что произносимы,
Если на русском языке изречь.
Другое дело, если скажешь winter,
Надеть под куртку позабудешь свитер,
И дров подбросить в вянущую печь.
И сразу снег в лицо швырнёт дорога.
Всё потому что Даббл ю двурого -
Вот так и дал бы палкой по рогам.
Всё потому, поэтому и также
Зима по-русски несравненно краше
Всех зим по иноземным берегам.
Зима по-русски южных зим вьюжнее,
Забористей, задористей, нужнее.
Декабрьский вечер. За окном пурга.
И ожидать волнительно и сладко,
Что в Святки девки запоют колядки
И станут ворожить на жениха.
ДЕНЬ ПОБЕДЫ
Трёхлинейка давно прислонила к стене
Свой воронёный ствол,.
Но Ворон не может забыть о войне,
Даже садясь за стол.
Он Ворон, он Вран: он чует где враг.
Суров и колюч его глаз.
Всю ночь свозили трупы в овраг.
Зарыли - и весь сказ.
Всю ночь надрывался, кричал "воронок",
Что он не "Конь вороной",
"Максим" плевался, пока не оглох,
Тяжёлой свинцовой слюной.
И говорил, что смертельно устал,
Горячий, как кровь, наган.
А то, что кричали: - Да здравствует Ста... -
Уловка врага и обман.
Ворон каркнет. Победа взмахнёт крылом,
Поведёт от беды да к беде,
И историк запишет своим стилом
Кто кого победил и где.
Самогона гранёный - всего ничего.
Ворон в сало вонзает нож,
И топорщатся перья на горле его,
Как шомпола жесткий ёрш.
ИГРА НА РАЗДЕВАНИЕ
Женщина с себя снимает белое,
Обнажая тело перезрелое.
Перезрелое, непропечёное.
Женщина с себя снимает чёрное.
Ночь. В окне огней цветное крошево.
Ночь снимает женщину задёшево.
Как не снять, раз без присмотру брошена?
Женщина с себя снимает красное.
Женщина с себя снимает синее.
Грязь. И ожидания напрасные.
И тошнит немного от бессилия.
Не спеша с себя снимает чётное,
Чёрною молвою коронована.
Только женщина давно учёная,
Как собачка в цирке, дрессирована.
Женщина чуть- чуть поводит плечиком,
Знает, что греховна изначально.
Но ведь больше снять, похоже, нечего.
Разве только кожу на перчатки.
Дождь отплакал. За рекою - радуга.
По Москве уже который год
Женщина, застёгнутая наглухо,
Мумией египетской идёт.
* * *
Вот и август, и росы, и облик зависшего облака.
Вот и тени густеют, и пахнет трава увяданием.
Две осы не спеша поедают упавшее яблоко,
Словно Ева с Адамом вгрызаются в сладость познания.
Как они элегантны - вот эти Пегасы из Африки!
Шестиного-крылатые зеброчки с чёрным по золоту.
Вдохновенья бы нам, как воздушному красному шарику,
В облаках бы витали, и честь, разумеется, смолоду.
Были б мы... Если б были... Как жалко, что были несбыточны.
По усам не текло да и в сани чужие - нет повода...
Вот, и шарик воздушный случайно порвал свою ниточку,
Зацепившись рукой за строку телеграфного провода.
Вот, и повод, и случай, и прочие разные разности
Для того, чтоб под осень в окно постучала бессонница.
Чтобы всё - через край! А когда ты почувствуешь разницу,
Занеможется даже тогда, когда выпил и хочется.
Вот и строится дом на песке и стоит без фундамента.
Он бы вечно стоял, если надо, но гложут сомнения.
Две осы, два Пегаса назойливы и темпераментны,
Как поэт, что читает на публике стихотворение.
ФЛИРТ
Лифт флирта. Фиалки приколоты к лифу.
То падаешь в бездну, то - в небо ракетой.
Ритм флирта. Петрарка купается в рифмах,
Лауру опутывая в сонеты.
Флёр флирта - и хвост у павлина распущен,
Соперника валит олень на колени,
В альбоме у Керн заливается Пушкин
О том, что чудесное будет мгновенье.
Всхлип флирта. Намёки дурманом по венам.
И запах магнитен, как вальс на баяне.
А взмахи ресничные так откровенны,
Как дам недостатки в общественной бане.
Флирт жарок, как спирт, как пасхальные свечи,
Как тень саламандры, танцующей в топке.
И хочется верить, что счастье - навечно.
И тянутся пальчики к лифтовой кнопке.
* * *
"Знал бы прикуп - жил бы в Сочи".
Поговорка преферансистов
А я не знаю прикупа - значит не жить мне в Сочи.
И не исправит прикус мой
американский дантист.
И не понять мне пряного привкуса многоточий,
И не вспорхнуть от радости голубем на карниз.
Вот потому-то рвётся бумага в мелкие клочья,
Вот потому-то ночи после любви тихи,
И драгоценные камни никак не выходят из почек.
Ну, а стихи - наказание за будущие грехи.
Ах, вдохновенье! Воздух вдохнул полной грудью, и замер.
Словно нырнул с разбегу в чёрную плоть пруда,
В смену весны на осень, в тайну квартирных камер...
Чтоб годовыми кольцами - над головой вода.
Чтоб скатертью стала дорога - и ни конца, ни края,
И пустельга приколота, как брошка, к сини небес.
Чтобы, взмахнув крылами, деревья слетелись в стаи,
И стали казацким станом под странным названием "Лес".
Но ни вздохнуть, ни охнуть. И это необратимо.
Сочи - лишь точка на карте, а карта легла не та.
Щёлкают годы, словно дозиметр портативный,
И строки, будто морщины, бегут по лицу листа.
* * *
Белая звонница в озеро смотрится.
Утро туманно.
Так окунается в зеркало модница.
Благоуханна,
Благофигурна и благокапризна.
Блещет очами.
И воркотня голубей на карнизах
Так беспечальна.
Вялый букетик забыт на скамейке.
Пахнет грибами.
Тихий монашек в линялой скуфейке
Мучим страстями.
Боже! За что же? Но всё же... И всё же
Вспомнить отрадно.
А колоколенки гулкая ноша
Так преднабатна.
Время непрочно. В траве на обочине -
Вече кузнечиков.
И у Отечества веки отечные,
Как у Предтечи.
* * *
Местечковые гении с прокуренными зубами...
В тесных кухнях они не говорили - вещали.
И вращали планеты над головами.
Так Давид вращал пращу,
Чтоб без промаха - в Голиафовский лоб,
В паутинку мишени,
Чтобы Кеплер потом "раскололся".
И заверещат дверные замки по ночам в стенах камер,
И конвойные рявкнут: - На выход с вещами!
Пророки порочны?
Да нет же!
Скорей, беспорточны.
Городские пророки пили жидкое пиво из кружек.
Это искусство - сдуть пену так, чтоб не попала на брюки.
Это искусство вдвойне - разящая фраза,
Чтобы, рот разиня,
Стояли разини на грани экстаза,
В поллюциях революций.
Ведь, когда говорят поэты,
Молчат пушки.
Но тут же
Пушки чихнули, натужась.
Вспомнили пушки
Персиковый пушок у Пушкина на верхней губе.
Державин благославляет, во гроб сходя... Какая душка!
И кто-то в песенке играет на трубе.
А кто - неизвестно.
Снова на выход?
Но я уже выходил.
Пиджак, выходные ботинки, и радио бодро орало,
Что мечет мечи из орала.
Только не помню что это было,
Но, ведь, был же какой- то повод для?
Помню только овации зала.
Помню только - наручники жали.
Городские пророки справляют поминки
По старым пластинкам.
Вздохи Бога, портреты от Босха...
Тирли, тирли, пропели, проели, пропили, проржавели...
Жалко.
* * *
Лёгкость рук и откровенность взглядов,
Рюмок запотевшее стекло,
Сладость губ и горечь шоколада
Да ликёра липкое тепло,
Облаков свинцовые белила,
Воробьиный щебет по утрам...
Господи! Когда всё это было?
Кажется, ещё позавчера.
* * *
Уехать бы из стороны,
Где волны зыбкостью больны,
И мы весь день обречены
Глазеть на пальмы
В тот край, где утверждают сны,
Что в мире липкой тишины
Они пророчески важны,
И предвкушение весны
Материально.
Где мордочки весёлых краль,
Поправ семейную мораль,
Любвеобильны.
Где Пастернаковский февраль
Рыдал чернильно.
Туда, где в бездорожьи карт,
И чёрных оспинах проталин
Юоновский прозрачный "Март"
Сверхлевитанен.
Но тень от крыльев - на лицо:
Как ни мечтай, конце концов
Наглеют чайки.
Бескрайна горькая вода,
В депо ржавеют поезда,
И обручальное кольцо
Так обречально.
* * *
Поют о любви - поэты
Поют... Да красиво как!
Дуэли и менуэты,
Цыганские вопли, кабак...
И верится душной ночью
Над книжкою у ночника,
Что яблоки - без червоточин,
Без водоворотов - река.
Но стрелка у Купидончика,
Как яблонька, привита
Дубинкой в руке загонщика,
Трещоткой в руке шута.
* * *
Парк. Аллея. Деревья - в шеренге.
Ржавь листвы да сырой ветерок.
Жизнь прошла, как синяк на коленке,
Или школьный занудный урок.
Только белой полоской на коже -
Несмываемый след от кольца.
Жизнь прошла, как случайный прохожий.
Не старайся - не вспомнишь лица.
Толку что от пустых междометий?
Иней выпал и осень - седа.
Жизнь прошла, словно дождь на рассвете,
За собой не оставив следа.
* * *
А что мы всё о вечном?
Давай - о преходящем.
Давай - о первом встречном:
И пьющем, и курящем.
Он - притча во языцех,
Экстракт дурных манер.
К тому же матерится,
Как унтер-офицер.
Похмельная изжога.
И хром, и кособок...
Что? Он - подобье Бога?
"Конечно", - скажет Бог.
* * *
Унылый город. Мрачные фронтоны.
А в нише дома, как шахтёр в клети,
Раскрашенная статуя Мадонны
Стоит, бессильно руки опустив.
В лицо ей ветер вонь несёт от рынка.
Как женщина ничтожна и слаба!
И рядом с ней, блестя циничным цинком,
Водо... нет! Слезосточная труба.
Туристы. Гид. Старуха нянчит внука.
Душа бессмертной будет. А пока
Скулит тихонько в подворотне сука
О том, что дворник утопил щенка.
|
