У КРАЯ

Привет, читатель!

Есть место на земле, называется Украина. Когда земля была плоской, Украина была ее краем, от этого и пошло название. В мире, хоть весь свет обойди, не найдешь красивей земли. Чего здесь только нет: синее Черное море и горы с высокой Говерлой, ковыльные степи, хвойные и буковые леса. Но самое замечательное в Украине это поля, необозримо-бескрайние, всех цветов и оттенков радуги, голубые, зеленые, желтые, уходящие за облака поля. От края до края, сколько видит глаз бесконечно вольная степь, зеленеет озимыми, сошедшим на землю небом расстилается непревзойденной синевой цветущего льна, играет золотыми волнами спелых колосьев, а то и сверкает под вечным солнцем ослепительной белизной первого снега. И, еще Река... Прекрасная, словно женщина Река, задумчиво глядит серыми очами на проплывающие мимо берега, о чем-то шепчет полям, ласково гладит камыши, волнуясь, горами волн сердито бьет о скалы Хортицы, своенравно расходится в стороны рукавами и в конце пути, умиротворенно отдает свои воды – Морю. Постоянно разная и, всегда та же, верная своему краю Река.

На пороге третьего тысячелетия от рождества Христова пришло время Перемен. Они коснулись всего, и все изменилось. Украина всегда была у края, теперь она оказалась на краю. Человек, которому суждено жить во времена больших перемен, должен об увиденном поведать бумаге. Если он не сделает этого, он будет подобен тем, кто, уходя, готов забрать с собой весь мир, тем, принцип жизни которых: “после нас, хоть потоп”, тем, кто заполонил все вокруг и управляет нашей жизнью, тем, кого я всегда ненавидел. Я долго не мог решиться на то, чтобы описать все, чему был свидетель, что видел и пережил. По плечу ли мне это? В рукопашной схватке надо выбирать противника равного по силе, иначе ты погибнешь. Настал час и я решился, и с полной ответственностью заточил перо.

Я расскажу тебе о времени и людях, которых я знал. Переверни страницу и ты узнаешь кое-что об упоительном восторге, горечи и разочарованиях времени Перемен. Ты встретишь здесь много разных людей, они войдут в твою жизнь, чтобы остаться в ней навсегда. А теперь, за мной, мой читатель! Мы пойдем с тобой вместе по зеленым полям Украины в увлекательное путешествие с неизвестным концом.

Все кончилось. Украина освободилась от ненавистного коммунистического ига и обрела вожделенную в веках самостійність¹. Встретились два тысячелетия и соединились, лязгнув буферами паровозной сцепки. Тот лязг, колокольным звоном раскатился по полям, городам и весям Украины. По опустевшим улицам погнал ветер бумажный мусор: обрывки листовок и воззваний к пробуждению патриотического духа великого и многострадального украинского народа. Болтались на ветру отрепья плакатов с ликами народных избранников, сладкоголосых крыжопольских соловьев с заляпанными засохшим клейстером глазами. Эти жалкие останки – тяжелое похмелье пьяного и шумного маскарада, бурных митингов и многолюдных демонстраций. Ушли искать новых зрелищ толпы праздношатающихся ротозеев. Опустели переполненные людьми площади, сотни голодающих, с белыми повязками на лбу, которые, думалось, оккупировали их навечно, разбрелись по подземным переходам, осваивают более прибыльный вид деятельности. Все было кончено. Все отменено. Вздуваясь, мыльными пузырями лопались грандиозные замыслы, туманные неоформленные планы. А цветущий Край тем временем стал подобен одному из чудовищ, населявших нашу Землю на заре человечества. Это странное создание с гигантским телом и несоизмеримо маленькой головой, поверженное, валялось в пыли. Это “тело”, обладало огромной мощью и было совершенно беспомощным, владея несметными богатствами, оно было до оскорбительного нищим. Это “тело” гнило и разлагалось заживо.

Он поднял над шлемом светофильтр и я увидел, что у него нет лица.

Что за наваждение?! Колдовство? А может, робот? От них всего можно ожидать... Тьфу ты, черт, да это же негр! Негр, черный, как буквы в газете! Он бросил штурвал, схватил двумя руками себя за горло и принялся душить, при этом вытягивает шею и крутит головой, будто вырывается. На черном, теперь хорошо различимом лице четко обозначились белки. Вытаращив глаза, пальцем тычет в меня.

Так это ты, меня, намерен так приложить? Хор-р-рош ты парень. Стой, куда же ты ломишься! Ах, ты ж, стэрво! Его “Фантом” уже не более чем в тридцати метрах от крыла моего МиГа. Сквозь фонарь отчетливо видно как он вращает глазами и корчит страшные рожи. Надо же, как представляет, законченный трагик. Должно быть, ему кажется, что он ужасен, но я-то не Дездемона, на кой ляд меня так стращать? Смешной. Приказ: “Огня не открывать”. Официально, войны нет. На нет и суда нет, а не официально?…

Негр опять неожиданно дернулся ко мне, и я снова принимаю вправо. С такой дистанции он не рискнет по мне выпалить, взрывом разнесет и его, но он все наседает и это уже решительно не смешно. Ну-у, что ты будешь с ним делать! Совсем себя не бережет, трясется весь, будто его родимчик бьет, так не долго и из кабины выпасть. Кружился бы себе в стороне, неба на всех хватит, так нет, черти его мордуют, не сидится ему, не летается. Надоел. Левой рукой скрутил ему фигу. О-о, это его впечатлило, да еще как! Проняло до самых печенок. Даже не ожидал. Эк его разбирает. Окончательно разлютовался: подпрыгивает на сидении, бросается на фонарь.

– Так, в чем же дело, сэр? К чему столько эмоций? А-а, понял, дорогой, понял. В перчатке ты не разглядел, что это кукиш и принял его за кулак. Да-да, согласен, досадное недоразумение. Погоди, сейчас мы все выправим. Нет, таких горячих я всерьез не принимаю, на таких горячих воду возят, – сорвал перчатку, растопырил и показал со всех сторон пальцы, а затем медленно слепил и предъявил ему дулю, во всей своей красе.

– На! Читай по губам: “Эта дуля тебе! Это просто дуля, а не кулак, для тебя и ее достаточно!” – дабы внести окончательную ясность раздельно прокричал ему, только после этого сообразил, что все пишется, здесь, и на земле.

Он еще больше идет на сближение, и я непроизвольно отворачиваю. Чтобы избежать столкновения, мне все время приходится принимать вправо. “Фантом”, продолжая меня теснить, идет почти рядом, фонарь к фонарю. Он напирает все сильней, и я вынужден стать почти на круг.

С ЦУО² передали: “Избегать столкновения. Поступать сообразно обстоятельствам”.

Р-р-расчудесные рекомендации и обстоятельства недурственные, грех жаловаться. Что же мне с тобой делать? По-хорошему нам не расстаться, это очевидный факт. Слишком ты горяч. Что ж, раз звезды так стали, давай, проверим: “кто есть ху”. А в уме, параллельно от сознания, проводятся молниеносные расчеты, все движения скоординированы до автоматизма. Хватило б горючего. Итак, низкий старт!

Резко беру РУС³ на себя, форсаж до упора. Толчок и меня со страшной силой вминает в сидение. Вперед, в отрыв! Ну?! Кто быстрей?! Забило дыхание, рев реактивного двигателя и ощущение нарастающего холода. Стремительно набираю высоту, иду перпендикулярно невидимой внизу земле, все выше, на вертикаль!

Вдруг рука соскользнула с РУД⁴ и кувалдой хлобыстнула по бедру. От неожиданной боли искры замелькали в глазах. Перегрузка многократно умножила силу удара. Как болит нога, пальцы на левой руке одеревенели, и все из-за дурацкой этой дули. Какое мальчишество! Забыл надеть перчатку, это серьезное нарушение НПП⁵. Узнал бы об этом руководитель полетов. Да он-то ничего, он с виду, мужик суровый, но душеный, вник бы в обстоятельства… А вот, если бы об этом пронюхал замполит, тогда все, сливай керосин, одним бы разговором не обошлось. Ему до задницы, что в случае разгерметизации у меня при минус пятидесяти, попросту отмерзнет кисть, для него главное, чтобы все было по инструкции и побольше оргвыводов, с занесением... И любит же он эти “занесения”, подпитку от них получает что ли? Сварганит кому-то “строгий с занесением” и расхаживает после весь день своим петушьим шагом. Посмотришь со стороны, не иначе как выиграл куриное побоище. Чернильная душа, даже в столовой величает нас вымышленными фамилиями, конспиратор х...в! Главное для него, сохранять вокруг нас ореол секретности, очередную политинформацию именует не иначе, как “рыбалка”.

– Следующая “рыбалка” состоится в понедельник, подготовит ее “Богодухов”. А теперь, товарищи офицеры, сдавайте свои конспекты и, вот в этом журнальчике расписывайтесь. Как это, нет вашей фамилии? Такого не может быть, как бы вы сюда попали без фамилии? Ну, что вы наделали!… Вы же опять расписались не своей фамилией, теперь заново придется весь лист переписывать. Журнал же ж прошнурованный, теперь опять надо акт составлять… Да, вот так-таки, не своей. Своей новой, присвоенной вам фамилией расписывайтесь. Товарищи офицеры! С регистрационным журналом политзанятий, попрошу вас, обращаться с предельной осторожностью и с максимальным вниманием. Это же ж “сурьезное” дело, понимать надо... – и не надоест же повторять ему.

Аппарат забренчал перетянутой струной, такой перегрузки он еще не знал. Ничего, он вынесет все, я в нем уверен, я и он – единое и неделимое, он продолжение моего собственного тела, мои серебреные крылья, Микоян и Гуревич, вы мечтали и жили не зря! Титаническая мощь, легкость и изящество воплощены в серебряном металле. Пошла вибрация. Ого, так недолго и двигатель в разнос! Полоса плотных воздушных потоков, она уже позади. Не-ет, мой реактивный жеребец меня не сдаст! Когда мы вместе, меня не оставляет ощущение, будто оседлал молнию.

Так, восторги в сторону, вертикальная скорость по вариометру триста метров в секунду, на альтиметре – десять тысяч метров. На учебных занятиях нам не раз говорили, что МиГ превосходит “Фантом” в скороподъемности, так что его “затяжеленность” рано или поздно скажется. Но, кто проверял это в деле?

– Не было прецедентов… – скромно потупившись, ответил на этот вопрос лысый подполковник, который начитывал нам лекции по тактике современного боя. Два ряда его орденских планок пестрели цветами медалей за выслугу лет.

Так или иначе, все равно возьму его на пилотаже.

– Достоинства техники полностью проявляются лишь при разумной тактике, – губошлепствовал подполковник. Легко ему, плешивому, отгружать цитаты из букварей.

Ну, лысый, держись за землю!

Все это чистой воды теория, никто не апробировал эти сравнительные характеристики на практике, повода не было. Пока…

“Фантом” не отстает. Завзятый. А у него неплохая приемистость. Поотстал все же, да, дорогой, теперь не потолкаешься. Но он не перестает за мной тянуться. Так и знал, что этот просто так не отвяжется, слишком круто он заведен. Похоже, наметил меня кончить всерьез. Интересно, в каком звании этот “черный пилот”, майор, капитан? А, может, как и я – лейтенант?

Хор-р-рош, он заново почти настиг меня, ничего теперь, если вздумает атаковать, и сам влетит во взрыв. Это хорошо, что он не отстает, при минимальном удалении он вполне может дать по мне залп и от него не уклониться, не успеет сманеврировать и он, если я дам ответный, только бы не упустить момент. Я давно захватил и крепко держу его в прицельной марке, линии визирования прочно наложены на цель. Индикатор отображения бесстрастно выводит опорную информацию: высота, скорость, курс, перегрузка, готовность бортового оружия. Но первым атаковать не буду, приказ свят, и я его не нарушу.

Что ж, приказ и в Африке приказ, а ни то, что здесь...

Так нет же, вражина, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Ну, давай, проверим, кто кого, но запомни, короста ты прилипучая, мой потолок выше.

Ах, ты та-ак?! Распротак твою, разэдак! Нет же, курвина, не хватит у тебя тяги! Я все же тебя возьму, будешь моя – раздвинешь ноги! Мой потолок выше!

Я потащил его к далеким, розовым облакам. В тропиках они высоко, километрах в семнадцати. На пятнадцати тысячах мой сверхзвуковой истребитель будто забуксовал, чуть не прозевал тропопаузу⁶. Я преодолел ее на форсажном режиме. “Фантом” вдруг завис, стал быстро уменьшаться в зеркале заднего обзора. Яркий блеск амальгамы в последний раз показал мне его совсем маленьким, игрушечным самолетиком и он сорвался в штопор. Чернявый увлекся и забыл о тропопаузе, здесь она выше, чем в высоких широтах. Он рухнул вертикально, куда-то вниз, туда, в малахитовую зелень джунглей, где так утробно мяукают пантеры. Наземные службы зафиксировали взрыв. А я шел все выше, прямо к высокому небу!

Все это продолжалось не более десяти минут при скорости тысяча сто километров в час, а казалось, тянулось вечность. В критические мгновения, когда на кон поставлена твоя жизнь, время замедляется, спрессовывается и даже останавливается, и начинается отсчет по иным, непостижимым для многих часам. Их неотвратимую точность испытал не раз, но мой звонок пока не прозвенел.

Когда это было? – В шестьдесят втором, Индонезия.

И все же я вырвался из боя. Одного сбил и подранил, тяжело подранил другого. Хорошо видел, как накренился, окутался дымкой и скрылся из поля зрения, так и не выровнявшись второй “Фантом”, унося с собой на фюзеляже бело-голубые звезды Давида. Два их “Миража” и уцелевший “Фантом”, похоже, тоже отвернули. Да, их “Фантомы” явно недостаточно маневренные, не зря они стали использовать их, как бомбардировщики. Если бы не прикрытие “Миражами”, мы б всыпали им под завязку, расчесали бы их всех к ё... матери!

Их ударная группа вместе с истребителями сопровождения шли сомкнутым боевым порядком на предельно малой высоте, не более ста метров, проседая до семидесяти. Они совершали полет, огибая рельефы местности, сохраняя радиолокационную маскировку. Скрытно несли под крыльями бомбы и ракеты. Вряд ли, они перевозили их с квартиры на квартиру… Самые “безобидные” из них – шариковые бомбы, по форме напоминают ананас, в стенки которого вмонтированы двести пятьдесят пятимиллиметровых металлических шариков. На борт они берут до тысячи таких “ананасов”, то есть, примерно, двести пятьдесят тысяч шариков, которые при взрыве разлетаются по площади равной четырем футбольным полям. Попав в человека, шарики иногда прошивают его насквозь, но чаще они врезаются глубоко в тело, вызывая болевой шок, извлечь их чрезвычайно трудно, только под контролем рентгена, а где его возьмешь в полевых условиях? Попробуй, вылечи такие раны. Однако, зачем же так пессимистично? Надобно отдать им должное, в последние дни они стали применять и более “гуманные” варианты бомб, так эти заряжены пятью сотнями тонких стрел, двадцать восемь миллиметров длиной каждая...

Да, вне всяких сомнений, они шли на прорыв, и замысел их был предельно прост, они хотели во время намаза⁷ прямо в лоб прорвать нашу ПВО⁸. Нет, правильнее сказать, оборону правоверных… Это было маловысотное глубокое вторжение по заранее намеченному “коридору”. Летевшие на малой высоте самолеты редко обнаруживают наши наземные РЛС⁹ опознавания. Случается, они на несколько секунд попадают в зону их наблюдения, но на фоне отраженных от земли сигналов, оператор не успевает выделить мелькнувшую метку самолета, не говоря уже о его опознании по ответному коду. Вечная борьба, мастерство пилота состязается с электронной техникой.

Два “Миража” эскорта больше внимания уделяли зрительному контакту за тремя “Фантомами”, чем наблюдению за воздушным пространством. Хотя разрешающая способность их приборов предупреждения значительно превосходит наши, они нас проглядели. Мне понятны их трудности. Летчику необходимо одновременно пилотировать самолет, удерживая боевой порядок, управлять бортовыми системами, осуществлять навигацию и следить за действиями противника. Он постоянно воспринимает и обрабатывает поток осведомительной и командной информации, немедленно, одновременно и правильно должен реагировать на несколько видов поступающих сведений. Максимальная продолжительность полета с огибанием рельефа не более двух десятков минут. В последующем, пилот выходит за пределы своих психофизиологических возможностей, его внимание рассеивается, реакция притупляется, и он непроизвольно вынужден переводить самолет на среднюю высоту.

Мы с Димой напали на них неожиданно, сошли с небес, как кара Господняя. “Внезапность – грозное тактическое оружие, выравнивающее соотношение сил”. Красивая цитата из лексикона книжных червей, но в тот раз она реализовалась. Большая бомбовая нагрузка делала их особенно уязвимыми и тоже, в какой-то мере, уравнивала соотношения сил. Хотя, какое там к черту “уравнивание”! Двое против пяти. Но я видел результаты их бомбардировок, воочию, сам оказывал помощь раненым и, не сдержался.

Я-то не сдержался, но зачем было тянуть за собой Диму? – Не знаю. Тогда я об этом не думал, он был мой ведомый, в небе и на земле он шел за мною всегда. Впрочем, и я бы его в жизни не кинул, но не было за ним особой инициативы. Моей хватало на двоих...

Мы обнаружили их случайно, когда шли на провед. Но, все случайности и эту, в том числе, надо было подготовить. Подобная случайность в нашем деле базируется на, порожденной опытом силе предвидения. Мы правильно выбрали рубеж начала атаки и, преодолев заслон истребителей, атаковали груженную бомбами ударную группу.

В условиях неравенства сил... Да, сынок, именно, неравенства сил! Необходима строгая целевая направленность в действиях. Мы до последнего, не вступали в бой с истребителями прикрытия, самолеты без бомб не представляли угрозы для защищаемых нами объектов. Да, что там объектов! Живых, облаченных в длиннополые балахоны, в большинстве своем, вечно голодных людей.

Как всегда, не получили вовремя целеуказания и команд наведения. Лишь в самом конце этого скоротечного боя, услышал с земли: “Цель воздушная, низколетящая, скоростная...”

Вот и все, все точки над “ё” расставлены. Последнее топливо жгу. Дотянуть бы! Давно израсходовав весь боекомплект, я продолжал, не открывая огня этот странный, наверное, для них бой. Каскад переворотов и косых петель, демонстративные боевые развороты, глубокие виражи малого радиуса, замедленные и быстрые бочки и прочий “набор шурупов и гвоздей” тактических приемов воздушного боя. Надо было дать уйти подбитому Диме, как выручил он меня на вираже, по гроб жизни поить за такое надо, но и сам влип, подставил борт. Как он там? Молчит. Ничем больше не мог ему помочь. Надежней не было у меня друга, с ним прикрыта всегда спина, как в старой песне: “Спина к спине, мы стояли – и ваших нет!”

По-настоящему стало страшно в конце, при сближении на встречных курсах. Большие скорости сближения не позволили ему устойчиво прицелиться, я удачно сманеврировал и, он промахнулся. А потом, случилось непредвиденное, “Мираж” так и не отвернул, от столкновения спасла лишь сверхбыстрая реакция в самом конце сближения. В храбрости ему не откажешь, заело его видать, когда разобрался, что нас всего-то двое. А может, в том, разлетевшемся в прах “Фантоме” был его друг? Даже боевому летчику трудно понять психологию пилота, идущего на таран. Что уж тут говорить, о не летавших, о тех, кто никогда не сжимал штурвал боевого самолета в своих руках. Как бы там ни было, не пришло еще мое время пробовать крепость лбов. А теперь, дотянуть бы. Точка возврата позади, расчетное время по минимуму. Скорее, скорей к родной базе!

                                                             Конец всем печалям,
                                                             Концам и началам.
                                                             Мы рвемся к причалам
                                                             Заместо торпед!

Здесь пошла сплошная пустыня, невозможно “привязаться” к хорошо видному с воздуха однообразному ландшафту. Ни деревца, ни речки, пустая, выжженная солнцем земля, за которую в течение тысячелетий не прекращает литься кровь. Эфиопы, египтяне, суданские завоеватели, войска пророка, а потом англичане огнем и мечом прошлись по этим местам. А теперь мы, вечная война за землю и власть. За пустыню. Один глаз следит за проекционным экраном индикатора навигационно-картографической системы с движущейся картой и подсвечиваемым маркером, обозначающим местоположение самолета, производит ориентировку, контроль и счисление текущего и заданного курсов. Другой – мечется по показателям приборов жизнеобеспечения, руки автоматически проводят сложные операции с органами управления. Чем не раздвоение личности? Попробуй тут не раздвоиться, жить захочешь, не только раздвоишься, но и растроишься, а то и расчетверишься! Как резко увеличился темп воздушного боя, сократилось время для принятия решений, особое значение приобрела мгновенная реакция на действия противника. Во всем главенствует рефлекс, двигательные процессы совпадают с умственными, а то и опережают их, самих. Пока хватает глаз, но все же не хватает, особенно во время боя, как не хватает рук.

Пустой болтовней отвлекаю я, успокаиваю себя. Не пойму отчего, но все возрастает необъяснимое напряжение. На какое-то мгновение рассредоточился и аппарат вильнул. При таком раскладе ни к чему подобные рыскания!

Сзади треск. Вдруг рядом, у правого виска появился снаряд. Небольшой, примерно, с ладонь, серая стальная оболочка. Обострившимся зрением различаю следы нарезки ствола на медном ведущем пояске по периметру. Это что, галлюцинация? Ювелирно принимаю вправо, и снаряд приближается к виску. Неужто, ударили вдогонку?!

Так и есть! Прошили сзади, вдогон, со стороны задней полусферы. Не доглядел!

Снаряд у меня в кабине. Мой самолет и снаряд, мы летим с одинаковой скоростью, по одному вектору. Он, видать, на излете, но от этого не легче, нам тесно вдвоем в кабине. Смерть летит рядом, в нескольких сантиметрах от головы.

Тридцатимиллиметровый бронебойно-зажигательный снаряд с сердечником из сплава урана, выстрелянный из пушки GAU-8/A может пробить броню современного танка, разрушить броневую защиту двигателей, повредить ходовую часть. Какая-то спокойная, вроде и не моя, часть мозга выдает, запомнившуюся наизусть “совершенно секретную” документацию. Какой же ценой они ее добыли, эту, “секретную”, и как?...

Броневая броня пробивается после атаки с дальности тысяча шестьсот метров. Так то ж, “броневая броня!” Причем тут она? Она-то у меня не “броневая”, а костяная! Недурственный каламбур! Не могу отделаться от ощущения, что это игра воображения, причудливый мираж, раскинувшейся под крылом пустыни.

Что делать? Извечно русский вопрос. Катапультироваться? Но аппарат заминирован!

Каждый из нас об этом предупрежден. Так надо, в целях конспирации. Никто из нас не имеет права попасть в плен. Официально, мы не участвуем в боевых действиях, а не официально?… Катапультироваться можно, но при этом синхронно сработает детонатор, взрыв, и меня не станет. Все те же двойные стандарты, в бога-душу-мать! Официально!

Ни один устав в мире, в том числе и устав Военно-воздушных Сил СССР, не обязывает пилотов взрывать себя при катапультировании! Но это так, праздные рассуждения, от нечего делать. Все, горючее на нуле, датчик уже не напоминает, не ругается, а ревет от ужаса за свою и немного мою участь. Надо на что-то решаться. Хули нам пули – нас дробь не берет! Резко отворачиваю влево. Снаряд разносит фонарь. Хлопок, удар по ушам. Небо обрушилось на меня.

Иногда, между жизнью и смертью – миг, намного быстрее по скорости, чем моргнуть твоим накрашенным веком. Своим, в бою я не моргаю, моргнув можно пропустить удар. Сколько ж продолжался тот бой? – Около двадцати минут, может, и меньше. Но и в тот раз я уцелел, посадил, лишающийся топлива самолет. Кровь на осколках фонаря, а в наушниках крик где-то над барханами горящего Димы: “Капитан, сделай этот Мир лучше! Слышишь, не забудь, Капитан!”

Он не дотянул до базы, никогда не унывающий Дима. Улыбался, когда получил письмо из Союза: жена ушла жить к директору магазина. Его нелепая улыбка и слезы в глазах: “У него ей будет лучше, моей Клавке…” Они оба были из одного детдома и все же, она не дождалась, выбрала, где комфортнее. Сытнее... Нет оправдания предательству. Он навсегда остался там, в душном мареве пустыни.

Да, очередные звания с неба не падали, с неба падали и навсегда лучшие друзья. Сгоревшие заживо, разорванные в клочья боевые друзья покоятся не в земле, а живут в моей памяти, потому и нет мне покоя. Да и нечего было там предавать земле, от них ничего не осталось, ни от друзей, ни от врагов. А относительно званий, некого в том винить, каждый хозяин своей судьбы, сам виноват. Впрочем, почему виноват? Потому, что не спускал вышестоящим их хамства, не молчал, когда молчать было полезнее для карьеры. Всего-навсего оборонял свой суверенитет. Зато жил в согласии с собой. Леопард своих пятен не меняет. Так говорят там, где они водятся. На то он и леопард. И что, в конечном результате важнее, большие звезды на погонах и постоянная кабала иерархической зависимости или погоны с присохшими осколками звезд и солнечное утро в душе? Не знаю, каждому свое. Своим, я доволен, хотя могло быть и лучше. Да, начальство меня не жаловало, ничего не поделаешь, не всем казакам в атаманах быть.

Нельзя сказать, что все они были одинаковы, эти всесильные генералы, в приемных которых довелось сиживать, когда ребром стал вопрос о моей досрочной демобилизации, а то и трибунале. Встречались среди них и легендарные летчики, но ничего это не меняло, их регресс шел обычным путем. Оказывается, быть храбрым на войне гораздо легче, чем сохранить хотя бы видимость независимости, дорвавшись, и вкусив сладость власти. Прослеживалась прямая зависимость: чем больше власть, которой они обладают, тем очевиднее, что это сама власть владеет ими. Готовые на любые унижения, лебезя и увиваясь перед начальством, со скотской грубостью они обращаются со стоящими ниже по званию, совершая одну подлость за другой, даже по отношению к нуждавшемуся в помощи своему же однокашнику, земляку, с остервенением обезумевших животных они цепляются за свои теплые кресла. При всем своем блеске и благополучии, обрел ли хоть один из них душевный покой?

Выручили боевые друзья, их письмо в ЦК все решило, раздался звонок и вся эта, закрученная на ровном месте коловерть, завертелась взад, и не один день после мы пили чарку таку, що й собака не перескоче10, а радости не было. Ушла она. Не сразу, но похоже, с тех пор я никого к себе не подпускаю, никого не люблю.

О, люди, порождение крокодилов! А сколько раз бывало, когда вышестоящие, да и не только они, но и свои, сослуживцы, похлопывали меня по спине, а между пальцами торчали зубья вил? Одначе, нет, не настолько все тривиально. Не было среди них ни одного из тех, кто в каждом боевом вылете готов был идти в атаку, на огневой контакт. Знаемое дело: чем ближе к передовой, тем лучше люди. Метко замечено.

И все же, нет ничего более захватывающего и опасного, чем воздушный бой, схватка пилотов в воздухе на самой смертельной из арен, изобретенных человеком. При этом ставки известны, с каждой стороны. И это не только состязание в летном мастерстве, противоборство профессиональных навыков, это сражение интеллектов, острейший конфликт характеров. Здесь сведено воедино все: воля и бесстрашие, анализ и расчет математика и даже сноровка попросту ловкого человека. Колоссальное напряжение перед вылетом, гулкое биение крови в висках, поиск и, вот она – цель! Внезапно оживает ставшая реальностью фантастика, все на грани и за гранью человеческих возможностей, кипение крови и ледяная абстрагированность воспаленного мозга. И наступает момент, когда приходит внутренний покой, происходит это всегда неожиданно, и миг его начала неуловим, но вдруг все преображается, становится отчетливее и светлей, будто мощный поток энергии устремляется на тебя. И ты начинаешь чувствовать в себе неземную силу, твое сознание расширяется и из грубого физического мира ты попадаешь в безграничный мир человеческой мысли, наступает состояние полного освобождения разума и все тебе по плечу, молниеносно решаются тактические формулы, маневр и огонь из самого совершенного в мире оружия!

И, в результате, иногда... Подчеркиваю, иногда, отнюдь не часто, приз: огненный цветок взорванного тобой самолета врага. Увидев однажды, не забудешь. Подобные цветы не растут на земле, их можно встретить только в небе.

Почему человек пишет стихи? – Иначе не может. Он все равно их напишет, в любых условиях, при любых обстоятельствах, на листе хрустящей белой бумаги, сидя за столом в тиши кабинета, либо сочинит на ходу по короткой дороге на эшафот и выкрикнет им всем, напоследок... Это происходит непроизвольно и неотвратимо, как случайно, мимолетно брошенный взгляд, заметивший что-то вдали, как вздох, как кашель, который ширится и рвется из груди и, который все равно не сдержать. Это неизъяснимое чувство переполняет настоящего певца или танцора и, как бы не сложилась его судьба, он все равно выйдет на сцену и взломает зал. Так и летчик, настает время и на земле ему становится тесно, он взлетает, и каждый раз в небе пишет свой стих, неожиданно осенивший его, словно дар ниспосланный свыше.

Но, вернемся к прозе. Главное, к чему стремится военный летчик это быть лучшим и летать, чтобы драться и побеждать. Его сверхзадача – быть победителем победителей. С накоплением боевого опыта среди нас, пилотов, выделились мастера воздушного боя, асы. Военная статистика свидетельствует о том, что восемьдесят процентов сбитых в боях самолетов приходится на долю двадцати процентов летчиков. Вот так-то, сынаша, я и был одним, из этих, двадцати процентов...

Если же окинуть взглядом прожитую жизнь, то грех жаловаться, знатно я полетал в свое время, помандрував, есть про что сгадывать. А вилы, теперь это герб страны, где приходится обитать. Хотя, какая там страна, одно название, воровское приспособление для сдирания шкуры со своих нищих поселенцев, а главное, для выдуривания денег с западных благодетелей. Без совести и чести не построишь державу, сказал Осмачка. Но этот так, рассуждения не по существу... Был выбор, и мы здесь остались, я сам убедил твою мать, ей тоже здесь понравилось. Когда с Владимирской горки открылась мне несказанная краса здешней природы, этот необъятный как небо лазоревый простор, я сразу понял – это мой край, и я отсюда не уйду. Меня зачаровал этот древний город на холмах, златоглавая столица полян, краса и гордость христианской Европы и Река, равной которой нет. Мне полюбились эти люди и здешний говор, они, как и мы, кубанцы, говорили по-запорожски, а как передать ту, непревзойденную милозвучность украинских песен? Потом уже, когда разменяли квартиру, сюда перебрался Иван Моисеевич. Что ни говори, но в отношении практической сметки он непревзойденный спец.

Все это было. Когда же? – Семьдесят третий, Египет.

На стене огромного самолетного ангара он старательно выводил белой краской: пятиконечная звезда знак равенства – свастика, КП знак равенства – две параллельные молнии СС. По крайней мере, лаконично и без “разговорника” понятно.

Перевернутая банка, белая лужа на асфальте. Ослепительно яркий солнечный день и старик с разбитым лицом. Сидит рядом со своей банкой, измятым платком вытирает в кровь разбитый рот. Двое солдат патруля и офицер в фуражке с небесно-голубым околышем потирает ушибленный кулак.

Ну, да! Этого старика я знаю, мне знаем его профиль, эта вихрастая голова. Это же Курт Керхер! Мы все его еще звали Коля, а моя жена – на французский манер: Николя. Я познакомился с ним в семьдесят пятом, когда только начинал здесь служить. Во время разбушевавшейся грозы он приютил меня, а после отбуксировал в нашу часть мой заглохший “ГАЗ”. Он у нас часто бывал. Работал в расположенном рядом колхозе. Наш хирург оперировал и спас от перитонита его сына. К Седьмому ноября и к Новому году он всегда дарил для нашей столовой нескольких поросят. Сколько в свое время мы вместе выпили шнапса и нашей белой? Бочку? – Нет, несколько, не меньше. Везде, где мне доводилось служить, водка первой начинала говорить по-русски, она наводила мосты, сближая людей быстрее дипломатов.

Узнает ли он меня нынче, в цивильном? Столько лет прошло. Когда собирался в эту туристическую поездку, не предполагал, что увижу здесь хоть одно знакомое лицо, а так тянуло сюда, в последний раз, боялся не успеть. Знать, промах вышел, и понапрасну так кортело. Сколь веревку не вяжи, а узел будет. Хотя, что ни говори, пять самых счастливых лет жизни я провел здесь. Эту страну я столько раз в самых разнообразных направлениях пересек по воздуху, здесь нет дороги, которую бы я не исколесил и везде находил приветливое, доброжелательное отношение. Неужели, это была искусная маскировка, камуфляж? Вряд ли, не могли все они носить личины, все одно почуял бы фальшь. Что же изменилось? Что произошло? Коля, Курт – мы с ним дружили, он, как и я, ненавидел фашизм. Открытая душа, таких не много встретишь в жизни.

Я наклонился к нему, заглянул в его широко раскрытые глаза. Никогда не замечал раньше, как они похожи на глаза Димы. В этих глазах не было страха, но что-то меня в них потрясло. Это были пустые, не видевшие меня глаза. Тихо, но отчетливо он выговорил по-русски: “Ти, плёхой. Ти, есть оккупант”.

А, это когда? – Восемьдесят девятый, ГДР. Незадолго до танцев на Берлинской стене.

В зашнурованном по всем правилам высотном летном костюме, который час лежу на застланной койке. На груди придерживаю гранчак с водкой. Рядом лежит дедова шашка, мой офицерский кортик и потертый немецкий “Парабеллум”. Si vis pacem, para bellum¹¹. Мой аварийный выход, катапульта. Девять миллиметров. Казалось бы, всего ничего, тем не менее, надежно, девятка снесет полчерепа. Последняя обойма, все на месте, комплект, восемь штук. К чему так много? – Не знаю, люблю, чтобы всего было сполна. Это еще с детства, с голодовки. Доминирующее, всепожирающее чувство голода изо дня в день, воспоминание о нем будет со мною всегда. Трудно в последнее время стало доставать к нему патроны. Хотя, почему трудно? – Как обычно, вопрос в цене.

Нет ничего более совершенного, чем оружие. Идеальная форма сужающегося, как в перспективе ствола. Интересно, куда устремлена эта перспектива и, куда она меня приведет? Оружие, моя слабость, огнестрельное и холодное, мои игрушки, а игрушки должны исправно работать, иначе, как с ними играть?

В который раз обвел взглядом голые стены, стараюсь хоть на чем-то сконцентрировать внимание. На столе одиноко застыла, смотрит на меня дедова жирничка, пятна зеленые времени на медных боках. Перевернул, а в ней пусто, не осталось ни капли ружейного масла. Иссохло, как и все во мне. Старые верные вещи, они всегда за меня, дают силы, где бы я их еще брал? Как живое стоит надо мной мое одиночество. Пора бы тебе к нему привыкнуть, человек сам, в муках приходит в этот мир, живет в страданиях и сам отворяет ту, последнюю дверь, в которую должен войти один. Такова диалектика бытия.

Так, нет же! Нет, и не может быть к этому привычки. Тяготение к самоубийству это побег от действительности, извращение защитно-оборонительного инстинкта у незрелых личностей. Их представления о границе между жизнью и смертью аналогичны представлениям ребенка. Ладно, не будем об этом. И все же, жизнь порою требует большей отваги, чем самоубийство. Ну, все, замнем и заасфальтируем, спорить на эту тему можно до бесконечности.

Как любил эту шашку отец. Наградное Георгиевское оружие деда. Тесненное золотом клеймо: “Златоустовский заводъ”. Кто-то ж вначале ее задумал, а после многие дни и недели ладил, покуда не отковал свою мечту. Заметно, что душу вкладывал в работу, сжимал в своей руке этот эфес, как влитой он ложится в ладонь. Сколько их в моих руках перебывало, а штучная вещь дает о себе знать сразу, мудреный рисунок инкрустации золотом по серебреному чернению, а стоки! Эх, эти стоки... Их выгиб, привлекательней изгиба бедер фотомодели. До чего звонкий с синим отливом клинок, прижал к щеке холодную сталь. Нет, ничего она мне не скажет, не в меру холодна... Так и осталась нетронутой, слишком хороша, никто не рубился ею в бою. Дедова песня, любимая. Сколько раз в детстве пела мне ее бабка.

                                              Любо, братцы, любо! Любо, братцы жить.
                                              С нашим атаманом не приходится тужить.

Отец рассказывал, что дед никогда и не тужил, легкий был человек. Дедова высокая, пожалованная нашим последним царем стопка. Забранный в серебро прозрачный с синим огнем хрусталь, рельефный двуглавый орел и государев вензель “Н-II”, вокруг древнеславянской вязью: “Божьей милостью Николай ІІ императоръ и самодержецъ Всероссийский”. 1913-й, приз за джигитовку на императорском смотру в ознаменование чествования трехсотлетия царствования Дома Романовых. Я ее хорошо помню, благодаря тем “романовским” торжествам и той стопке, в голодовку после войны, мы с матерью только и выжили. Как не хотела с нею расставаться бабка. Сменяли на дерть, когда совсем уж стали загибаться. Сбыли б и шашку, ничего она тогда не значила, но не отыскали, не знали, где ее схоронил отец. После того бабка затосковала, так больше и не поднялась. Несвязные обрывки памяти вопиют к небу о десятках знакомых и близких “избывавших от глада”, их было бы еще больше, если б не наша победа. Она давала силы, питала надежды, только благодаря нашей победе многие пережили голод. Раны победителей заживают быстрее, чем раны побежденных. Это не метафора, а непреложное правило, известное еще воинам Древнего Рима. Жаль, что в жизни не всегда оно сбывается.

А деда я никогда не видел, он, как и большинство мужчин в нашем роду, принял смерть в бою. Только не за царя и Отечество, а за победу коммунизма в Первой Конной Буденного. Весь наш род, все были не последние люди, и все, кого могу вспомнить, либо кого знаю по рассказам бабки, отца или родственников, все верой и правдой служили государю, сражались за Отечество. Дед, он первый, пошел против, знать, теперь я в ответе за его ошибку. Беспощадная вещь генетика и мне по наследству передались многие черты нашего беспокойного рода. И все же, я гордился своими корнями, и всегда стремился быть достойным своих предков.

Отец выпивал эту стопку залпом и никогда не выезжал через ворота, его конь брал их с лета. Сколько его помню, он никогда не ехал рысью, его конь всегда шел галопом. Ему не было дела до того, что его за это осуждают соседи, он сохранил в себе ребенка на всю жизнь. Брать с разбега ворота была традиция мужчин нашей семьи, пошла еще от прадеда, он говорил, что коней надо иметь лучших, либо вовсе никаких. Дед был заядлый спорщик, всегда готовый поиграть во что-нибудь очень серьезное. На кон он порою ставил такое, не хочу и вспоминать, но никогда не проигрывал. Отец рассказывал, как однажды дед привел с ярмарки, выигранного на спор гнедого коня. Справный, подбористый донец, в белых носках и белой отметиной на лбу, хвост черный волнистый до земли. Оказался ледащим или трусоватым. Разгонялся он каким-то чудным гопом, обе передние ноги вскидывал почти разом, прыжком, а сам едва двигался с места. Трижды дед разгонял его по двору, но он только митусил ногами, а ворот так и не взял. Дед с горяча хотел его зарубить, уже выбежал из дома с шашкой. Не с этой, со своей боевой.

– Зараз, сына! – крикнул на бегу, – Покажу тебе на этом падло баклановский удар!

Бабка, случайно услыхала, по голосу догадалась что-то неладно, – Отпусти животину зараз же, идол! – стала между ним и конем и не позволила. Дед подчинялся ей беспрекословно, но коня так и не оставил, не смог. Тут же подарил его проходившему мимо двора чужому станичнику. Не взял ни копейки, для него он уже не существовал, но бабка этого не понимала и до смерти не могла ему простить. Храбрец и рубака, о его сабельном ударе ходили легенды. Дед на спор, одним ударом напополам разваливал коня, а в схватках не раз отсекал врагам голову с отвалом, до седла: от плеча наискось, с левой или правой рукой. Как сабля ляжет...

                                  Атаман наш знает, каво выбирает,
                                  Эскадрон по коням, да забыли про меня.
                                  Им осталась воля, да казацка доля,
                                  Мне ж досталась пыльная, горючая земля.

Да, и я казак, хоть и домосидный и этим сказано все. Само среднеазиатское слово “казмак”, от которого пошло казак, означает скитаться. В этом определении вся моя жизнь. Бабка рассказывала, как на дне рождения отца пили его друзья заздравную и тост был за то, чтобы и я, в отцовское стремя ступил. Видно крепкие то были люди, и твердо они хотели того, потому, так и сбылось, ступил.

Трофейный “Парабеллум” отца. Несколько месяцев они с боями выходили из окружения из-подо Львова. Сколько он уложил из него немцев и почему не мог с ним расстаться? Как удалось его сберечь, когда после выхода из окружения их разоружили и взялись шерстить на фильтрационном пункте НКВД? Его брат, мой дядька Кондрат только в одном бою из своего “Максима” убил больше сотни немцев. Когда те отступили, пошел и посчитал, досчитал до ста и бросил, не захотел дальше. Сам мне рассказал, а после, попросил, чтобы я об этом молчал. Огонь своего пулемета он называл “изничтожающим”, поэт… Кондрат всю войну прошел пулеметчиком, а ведь это был только один бой. Один, но не обычный, хотя о чем речь, обычных боев не бывает, просто вел он его в тот раз один и его “Максим” в тот раз работал на расплав ствола. Но, не в этом суть, все они, эти убитые немцы, были чьими-то сыновьями, отцами. Может, из-за них нет мне теперь покоя?

А, как же быть с абажурами? – Абажурами, из человеческой кожи, матрацами набитыми женскими волосами? Они были, я их видел. Я притрагивался к ним руками. Зачем? – Чтобы помнить.

С этим “Парабеллумом” связана какая-то тайна. И разгадки мне уже не узнать. Может, так и надо? Пред некоторыми тайнами лучше вовремя остановиться. Ведь это тот самый “Парабеллум”, отец пронес его через всю войну и не сдал после указа, когда за хранение оружия фронтовикам выдавали по пять лет. Отец, он один из немногих, после войны вернулся в нашу станицу. Через год его не стало, открылась старая рана, потом вторая. Чудно, теперь я почти втрое старше его. Перед самой смертью он отдал этот “Парабеллум” мне, хотел что-то сказать, но помешал приехавший фельдшер:

– Видишь, сына, я весь убитый. Если б не ты с матерью, не дошел бы. Уж больно вас хотел повидать. Пистолет сбереги, он... – так и не досказал.

Через неделю схоронили и мать. Простилась со всеми тихо, и отошла. Не смогла и не захотела без него жить. Как она его ждала и дождалась. Она и любила его больше меня, как у многих страстных женщин, любовь ее к отцу, даже малой своею толикой не коснулась меня. Как беззаветно любил он нашу Кубань, как он любил мою мать, счастливей ее не было в округе, об этом знали все. Разве теперь, кто умеет так любить?

                                      Жена погорюет, выйдет за другого.
                                      Выйдет за другого, позабудет про меня.
                                      Жаль мне только волю во широком поле,
                                      Жаль мне саблю остру да буланого коня.

Странная вещь память, она с одинаковой резкостью отсвечивает то, что было давным-давно и, казалось бы, уже навсегда утеряно на ее окраинах и то, что случилось совсем недавно. Поток элементарных частиц неслышно проносится в голове, и оживают события, сохранившиеся, словно в шматке окаменевшего янтаря. Очередной суд вчера. Жена, такая родная когда-то, как ненавидяще карябает ее косо брошенный взгляд. Обесцвеченные перекисью водорода волосы у корней отрасли и приняли грязно-коричневый окрас. Слегка вздернутый нос стал совсем курносым, прямо на меня наведены черные жерла ноздрей. Сегодня она густо намазалась, но толстый слой пудры не справился с десятками мелких морщин, пересекших верхнюю губу. Из много раз целованной родинки на верней губе торчат жесткие волосы. Подплывший жиром второй подбородок. В толстые пальцы врезались массивные золотые кольца и перстни с красными камнями. Неухоженные ногти в кроваво-красном, облупившемся лаке.

Откуда взялось это видение пьяницы? Какая жестокая насмешка, карикатура на любимую, единственную в моей жизни женщину. А может, все это было и раньше? Не замечал, не видел, все время был в небе, вел свою бесконечную войну. Пострупела болячка, забылась, а тут снова разбередили рану. Штатная ситуация, едва я переставал воевать, мир всею своей тяжестью наваливался на меня. А может, металлическим застенком кабины я отгораживался от этого мира? И, от нее?! – Да, и от нее. Хотя и не признавался себе в этом... Нет ничего более сложного и трагического, чем отношения мужчины и женщины. Я всю жизнь любил ее одну, хоть и пытаюсь обмануть себя, что это не так. А, война? – Не меньше я был влюблен в войну. Нигде я не чувствовал себя так свободно, как на войне, я сам избрал ее своим ремеслом. Война, девяносто шестиградусный адреналин, все остальные стимуляторы в мире, по сравнению с нею – ничто. Моя врожденная агрессивность с жуткою силой влекла меня в небо, и больше всего я удивлялся, что мне платят деньги за то, отчего я получаю первостепенное удовольствие в своей жизни.

– Да, именно, так! Меня не устраивает сумма теперешних алиментов. Ну, и что с того, что взрослый сын? Он и себе на жизнь не в состоянии заработать, сидит сейчас дома, безработный. И вообще, он собирается отсюда эмигрировать, нечего ему здесь делать. А я, с моим мужем нуждаемся в большей сумме! – она сегодня в ударе, даже нос от возбуждения подергивается. – У моего мужа гланды, и я каждый год просто обязана его оздоровлять на море, в Сочи или хотя бы в Ялте, или в этой, как его, в Пицунде… Мой муж заслуженный человек, ветеран труда, всю жизнь в торговле.

– А этот!… – и она подавляет меня черным огнем своих карих глаз. До чего старается, играет бровями, убедительно работает лицом. Кого ж она мне так напоминает? От мотается на уме, та никак не вспомню. “Подавление – наступательные действия, применяются на этапе боевого полета, когда единственным средством защиты остается нападение”. И, что за голова такая, она набита никому не нужной информацией и цитатами, выскакивают сами по себе, когда их совсем не просишь.

– Этот, бывший мой муж, я из-за него всю жизнь не работала, все переезжала с места на место. Только и делала, что упаковывала и распаковывала вещи, а теперь, моей пенсии хватает только на то, чтобы один раз зайти в гастроном. И все из-за него!

А он, этот гад проклятый, каждый день водку пьянствует, жрет водку в три горла! – срывается на крик она, лицо ее пылает. Сколько раз, с воплями и визгом, она осыпала меня проклятиями? Да, несомненно, главная ее сила – ненависть. И причина ее – я. Я не сумел оправдать ее надежд, из-за меня не состоялась ее жизнь, но ведь я, так ее любил!

– Пропивает нашу… Ну, да, абсолютно и полностью с вами согласная, дорогой товарищ судья, пока, свою пенсию. Вот именно, пока... Но дальше так продолжаться не может, учитывая наши негаразди¹², а им ни конца, ни края не видно и пусть ваш президент не брешет, что живем мы все лучше и лучше. Нет, ваш! Я его не выбирала, урода такого, “глибоко переконаного”¹³, еще поискать надо... Ой, только не надо меня пугать! Никакое это не оскорбление, а истинная правда! Что, глаза колет?! Да?! Та, если бы меня к нему подпустили его прихвостни, я бы ему во рту поцарапала, за всю его брехню! Пусть не клевещет, что он для нас, что-то делает. Ну, это я так, к слову, не обращайте внимания. Ну, и что? А вы не пишите в протокол, подумаешь, во рту поцарапала... И, никакая это не угроза, я вам так скажу, экономить бумагу надо, учитесь выделять главное, вас же в академиях ваших учили, как там, плевелы с зерном перемешивать... И я говорю, не будем... Я и говорю, по существу.

– Все мы народ, и правительство тоже, – сглаживая острый угол, примирительно разъясняет судья.

– Абсолютно и полностью с вами согласная... – коротко кивая головой, неуверенно соглашается она, хотя по лицу ее видно, что она так и не поняла, что он этим хотел сказать.

– Так, значит!… – с новым приливом энергии, берет в свои руки ход процесса она. – Необходимо все расставить по своим местам и поступить в интересах правды, истины и справедливости. А по справедливости, его пенсию, согласно исполнительного листа, надлежит перевести на меня, а, я, со своей стороны, обязуюсь выдавать ему деньги на карманные расходы. На троллейбус там, или на спички, хоть он и не курит, кстати, чтобы вы знали, и ест мало, так ведь все ж пропивает, гад…

Да, буду выдавать, но только не на водку с пивом! Вот этого нет! Еще умрет, что мы тогда будем делать? Так вот, я и говорю по существу, а то как же ж, нечего ему переводить наши народные… Ну, теперь уже не народные, но все равно, наши государственные деньги. Ах, вот еще, вспомнила! Теперь проезд в троллейбусе для пенсионеров сделали бесплатным, так что и на троллейбус ему денег больше не надо. Тай, зачем ему, куда-то ездить? Еще под машину попадет, пускай дома сидит.

И еще, я возражаю против того, чтобы он встречался и разговаривал со своим, то есть, с моим сыном! Ну и шо с того, что он уже взрослый, и имеет свою семью? Все равно, вы должны, решением суда, запретить ему с ним видеться, это мой сын, а не его. Этот сын вовсе даже не от него и я со своим теперешним мужем, Иван Моисеевичем, вон он сидит, могу это доказать. Он, этот, бывший, воевал тогда у арабов с этими… – долго не может вспомнить, смешно морщит лоб. Во, все ж таки припомнил! Совсем, как старая обезьяна на рынке в Александрии. Вот так сходство, не привели господь… Все же нашлась, – С этими проклятыми антисемитами!

– Может быть, с сионистами? – безо всякого интереса устало уточняет судья. Она всегда путала контингент с континентом, компетенцию с другим, созвучным медицинским термином. “Какая разница, меня и так все понимают...”

– Может быть, черт-те кто их там разберет! – легко соглашается она, – Не в этом дело, а дело в том, что я тогда забеременела, и совсем даже не от него. Он, это прекрасно знает и может подтвердить, и претензий к моему Иван Моисеевичу не имеет.

И хотя сын записан, то есть числится, что его, но он вовсе не его, этот сын мой. Да, мой собственный! И, не обращайте внимания, что фамилия у него опять таки, этого... Раньше, сами знаете, как к фамилиям относились, все из-за пятой “графы” в анкете. Я, честно говоря, без понятия, как эта “графа” выглядит и, чего они в ней там секретили, но про нее все тогда говорили. Я тогда и решила, пускай уже будет, как есть, а то еще разведется... А теперь, была бы у него фамилия Иван Моисеевича, мог бы поехать на ПМЖ¹⁴ в Германию, а не в свои Палестины, где каждый день война. Мой Иван Моисеевич туда ехать не хочет, боится.

И нечего ему там делать… – почувствовав, что сказала лишнее, смешалась и даже покраснела, но тут же перешла в атаку она, – Патриот, говорю, таких поискать еще!

А он, этот, нашего сына ничему путному и научить не способен, все только отговаривает от эмиграции. Нет, чтобы посоветовать нашему Аркаше, где достать и куда выгоднее поместить деньги, так он с ним все только про свои самолеты и про то, что де воевал с ними всегда…

Кончилась твоя война! Все, они нас победили! Не с кем больше воевать, доборолись... У нас теперь капитализм, мы теперь ихние… Они нам теперь помогают, а если бы вы их победили, вы бы им помогали? – Черта с два! Сгноили бы всех до одного в своих концлагерях или в затылок, с “Нагана”... Вы только и умеете, что строить “Гулаги”!

Ну, это я так, товарищ судья, к слову пришлось, меня аж типать начинает, как вспомню эту красную сволочь, прям сердце кровью обливается! – ее любимая фраза, сколько раз она повторяла ее в самые интимные моменты близости. У меня даже аббревиатура была, тайная от нее: “СКО”. Если начинает кричать: “Сердце кровью обливается!”, сейчас наступит оргазм.

– Значит так, вы обязаны принять сторону моего искового заявления и, со своей стороны, незамедлительно, сейчас же, принять меры, чтобы его пресечь... Претензии, то есть поползновения… – сбившись, слегка смешалась и снова нашлась она, – Так вот, товарищ судья, пенсию вы должны и просто обязаны понудить его перевести на мое имя. И это будет истинно справедливое решение! – похоже, заученно, с воодушевлением провозгласила она. Видимо, я присутствую в минуты величайшего торжества ее жизни.

– Ну и что с того, что не подпадает под действующее законодательство! Перестаньте так сказать, какое теперь еще может быть законодательство? Я вас умоляю, не смешите меня! Сейчас у нас полная демократия, как вы присудите, так и будет, я уж об этом позабочусь... Да не беспокойтесь вы, противная сторона апелляции писать не будет, сильно гордый. Я вас уверяю, дорогой товарищ судья… Ну, господин судья, какая разница?

Что-о-о?!! Кров с меня пить вздумал?! Ты-ы ж посмотри на него, оранжерейный какой выискался, обратилась я к нему, видите ли, не так? К форме обращения придираетесь?! Назвала я вас, не так?! Титул, видите ли, не тот?! Так, это вы значь так, к гражданам трудовым относитесь?! Ты-ы-ы ж понимаешь! – погоди, сейчас она тебе всыплет. Никто еще не выдерживал ее бульдозерного натиска, и не такие герои руки вверх поднимали. – Да мне стоит один только, токо один звонок сделать, так вы у меня будете иметь!… Вы Плющьтя знаете? Так вот, это моя родня, ближайшая, у нас дачи окно в окно, мы с ним семь раз на день переговариваемся. Он к моему Дэзику сегодня свою Ширмочку обещал привести, на вязку. Да мне стоит только дернуть за веревочку и вы, как пух отсюда вылетите! Со всеми вашими бебехами! Вам ни в одном суде места не будет, вы у меня по подземным переходам милостыню просить пойдете. Попомните тогда, как над людями издеваться.

И я говорю, не будем. Попробуйте токо... Э-эт другое дело. Все, надоело! Некогда мне тут цирлих-манирлих разводить, видите, я вся киплю?! У меня из-за вас скоро из ушей кров пойдет. Решайте, давайте, нету у меня времени тут ваши турусы на колесах выслушивать. Ему же самому лучше будет. Ну, конечно, в интересах ответчика... А то, как же, что ж я, не понимаю, совсем уже, боже мой... А уж я, со своей стороны, его не обижу, будьте уверены, он у меня, как сыр в масле закатается…

Все это было вчера. Даже не верится, будто это было давным-давно. – Давно? А чувство стыда? Оно неизбывно. Ночь без сна, время было подумать и все решить. Теперь можно и выпить. Какая все-таки гадость теплая водка. Как ярко блестит кортик. Узкое, бритвенно-острое лезвие, навису режет бумагу, при такой толщине клинка подобной остроты не просто было достичь. Сам выострил, не сразу, столько раз точил, это успокаивает. Едва не извел ромбическое гранение клинка. Ха-ха! Разжаловал ромб в параллелограммы. После, насилу выправил, трезвый… И, кому в голову пришло сотворить для него эдакую недоделанную рукоятку? Офицерский кортик, в этом символе душа и честь офицера, он, как и сам офицер, должен быть настоящим, а это, так... Плачевная пародия на оружие, видеть не могу.

Что ж мне с ним делать? Выбросить? Отдать играть детям? Нет, нельзя, слишком острый. Может, перекреститься? Хорошая мысль, перекреститься, чтобы хоть на время из-за боли перестали изводить меня мои мысли. Убирайтесь вон из моего сознания! Оставайтесь там, где вы есть. Вы все уже давно умерли и душам вашим навечно дано метаться в аду или утопать в цветах в садах Эдема. Пути живых и мертвых не должны пересекаться, это всегда плохо кончается. И-их-ма! Знали бы вы, как я за вами тоскую. За всеми...

                                                  Отвяжитесь, мертвяки,
                                                  К черту, ради бога!
                                                  Вечер, поле, огоньки,
                                                  Дальняя дорога…

Война – дорога в один конец, с нее не возвращаются, она навсегда с тобой. И, разве можно все забыть ведь, если забрать у человека его воспоминания, он станет самым бедным из бедных на свете. И они не унимаются. Обычные дела и водка уже не берет. Сколько можно меня терзать? Что делать? Все тот же, один и тот же исконно русский вопрос. Может, и правда перекреститься? Сначала в лоб, потом в живот, затем быстро в правое и в левое плечо, харакири на христианский манер. “Долг – тяжелее горы, смерть – легче пуха”. Так, кажется, сказал перед подобной процедурой один из приверженцев Бусидо. Тоже мне, самурай!... Хочешь, этим, последним способом достигнуть хотя бы морального превосходства над победившим тебя врагом? Нет, харакири, это не по-нашему. Но, как хочется умыться, захлебнуться кровью, захолонуть от боли, чтобы хоть не надолго стало легче. Мне необходима передышка, хоть на время надо забыться.

Перекреститься? Но Бога нет! Религия – опиум для народа. Так нас учили, вдалбливали всю жизнь. А, что же есть? Что осталось для нас? – Есть добрый дедушка Ленин, партия – наш рулевой и светлое будущее впереди. Ан Бога-то и нет? – Бог был, а потом умер, несколько римских солдат спьяну распяли его на кресте. Не было никогда и правды, но все-же была какая-то определенность, уверенность в завтрашнем дне, равенство перед законом, вера в это самое будущее. Наконец, гордость за свою великую державу. Но все это было шито белыми нитками, подспудно зрел нарыв, который, в конце концов, вскрылся и моя родина исчезла с лица земли. А теперь, мир вывернут наизнанку, все рухнуло, и на руинах отчизны вдруг появился Бог. Оказалось, он есть. Как же так, то его нет, то он есть? Что он, в самом деле, дуркует что ли? То прячется, то визирає із-за кутка15.

Смешная философия. Человеческая комедия, написанная кровью наивных простаков. О, Господи, ты создал нас по своему подобию, почему же мы так безнадежно не понимаем друг друга? Сколько себя помню, раньше у меня напрочь отсутствовало религиозное мироощущение, всю свою жизнь никогда не вспоминал о Боге, но, когда начал рушиться наш и мой собственный мир, ребром стал вопрос о Вере и Боге. Насколько крепка в нашем народе христианская вера сполна показал семнадцатый. Этим годом распочалась самая постыдная страница нашей истории, плоды которой пожинаем теперь. Но и тогда были люди, которые не сдались, в муках приняли смерть, но не изменили. Теперь-то видно, не понапрасну они жизней своих не пожалели. Сейчас применяют сверхточные формулы, по которым вычисляют возможность тех или иных событий. С вероятностью в шестьдесят семь процентов просчитано, что бог есть. Не такой уж и большой ему достался процент... А что, если процент выше? Может, Он всегда был и есть, Его только надо иметь в своем сердце? А, если этого не дано, как тогда быть? Зачем тогда жить, без Веры? Без Бога в сердце? – Жить тогда не зачем. Такое сердце надо прочистить хорошей сталью. Голову – свинцом, а сердце – сталью. Вот и пришла пора мне устроить большую чистку.

Умереть? Совсем не страшно умирать, пусть уж лучше так жизнь пресечется, не по мне тихое успение. Жаль, что не в бою, своею рукой придется кровь отворить. Хозяин-барин, пожил свое и умер, все просто, как белый свет. В этой несложной вводной не может быть никаких поправок на ветер. И все ж, имеет место некое упреждение. Тошно от того, что это предстоит сделать самому. Намного легче было бы упасть в бою, прихватив с собой хотя бы одного из этих песиголовцев.

Да, они победили. Как всегда, ты оказалась права. Мы потерпели поражение на всех фронтах и это неоспоримый факт. Они могут торжествовать. Проиграна и моя, растянувшаяся на всю жизнь война. Рассыпалась в прах воспитанная на крови воинственная наивность нашего поколения. У меня свои, личные счеты с коммунизмом. Как безоговорочно я верил в его триумфальное шествие по земному шару и каждым днем своим пытался это ускорить. Я видел, как меняется мир и сам, не жалея своей жизни участвовал в этом, я творил лицо своего времени, я был тем самым пресловутым советским “голубем мира”, железным голубем мира. Локальные войны пятидесятых-восьмидесятых, не зря на Западе их назвали полигоном для испытания боевой техники и оружия. Как всегда, они забыли упомянуть о мясе, о пушечном мясе. Да и зачем о нем вспоминать? Мясо оно и есть мясо, хоть в СССР, хоть в США, слепо преданное, на все готовое пушечное мясо. И его надо месить и месить кровавыми сапогами. А почему бы и нет? Ведь это всего лишь стройматериал для строительства коммунизма. Строй, да строем, всю жизнь в строю.

Да, не в этом дело, не в том! Что же, все зря? Моя жизнь и жизнь многих других и тех, кого уже нет, была отдана и прожита зря? Всю свою жизнь я отдал армии и в итоге, оказалось, что я не сделал ничего для того, чтобы спасти этот мир. Все лишения, потери и ужасы нашей перманентной “холодной” войны с Америкой, всеобщее стукачество, шпиономания, страх и постоянная смерть у виска и океаны крови невинных людей, все это зря? Наверняка, зря. А может? – Нет, не может. Зря и есть зря.

Что же произошло? И, кто за это ответит? – Не берись судить. Не судите, да не судимы будете. Но, так нельзя, это не по правде! И, где она, правда? – Пристойными словами не ответишь. Блаженны алчущие правды, ибо они насытятся. Зачем я жил? Глупый вопрос. – Так было надо. Тогда, в свое время. Было время камни собирать, нынче такой необходимости нет. Значит, теперь пришло время камни разбрасывать? Они разбрасывали их всегда, пока правили, а эти, что пролезли к власти, разбрасывают их со страшной силой.

Как мучительно поздно приходит прозрение. Свет далеких звезд долетает к нам через сотни тысяч лет. Мы видим его, когда самой звезды давно уже нет. Как странно. Кому он нужен этот свет давно потухшей звезды? И звезды совсем уже никто не зажигает, потому что это никому не нужно. Важнее хлеб насущный. Но не хлебом же единым?… Неужели, все зря? И это все трагическая ошибка? Да, ты, безусловно, в чем-то прав, сынок, не хлебом единым, а еще и маслом. Главное, сытый желудок, ходячие желудки. Свинья не знает чести, одна честь свинье – помои.

За считанные годы, как бесповоротно изменилась наша жизнь. И люди стали другими, они стали другое есть, пить, смотреть. Это привело к тому, что произошла злокачественная деградация людей. Эрозия изъела их души, и они перестали быть людьми. Да, прав был Иван… Иван Бунин, он сказал: “Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!” И еще: “Честь унизится, а низость возвысится… И лицо поколения будет собачье…” Да, он был прав, впрочем, это не Бунин, а слова Писания.

Жуткая нисенитница творится вокруг, происходит нечто чудовищное. Опять вернулись “окаянные дни”? – Во! Самое, то! Вот он, явился, наконец, главный шеюломающий гротеск. Из-за этой книжки: “Окаянные дни” Берлинского издательства “Петрополис” тридцать пятого года, библиографической редкости, окончательно сломана моя нелегкая карьера. Перед самым отъездом мне подарил ее Отто. Книга его отца, он лично знал Бунина. Отто, сама деликатность, я его слушал и не слышал. Как проникновенно он прижал ее к груди и попросил меня, ее спасти и сохранить. Только это и запомнил, еще усмехнулся про себя, все равно, что: “Спаси и сохрани”. А, быть может, всему виной его плохой русский? Ха-ха, “плохой русский!” В той суматохе с погрузкой и отправкой мебели, под окрики и понукания жены, я не обратил внимания на его слова. Господь испытывал меня, проверял, что я выберу: духовное или суетное? Выбор я сделал, и воздалось мне за него сполна. Я ее так ни разу и не открыл, потом уже достал в Самиздате. Помню, как читал ее с азартной затяжкой, а после перепечатал, всю, на машинке. Благополучно проехав пол Европы, на Польско-Украинской границе, лопающийся от жира украинский таможенник “с чувством глубокого удовлетворения” извлек ее из моего чемодана. И все бы ничего, изъяли, так изъяли, дальше бы не пошло, но вспомнил Отто, и не смог с нею расстаться. Слово за слово, дошло до рук, задержание, протокол изъятия... И не охота вспоминать, а нельзя перемолчать.

Сейчас бы на это никто и внимания не обратил, а тогда?... Сразу же завели дело и заходились лапти плести, могли и в тюрьму упрятать, для примера, чтобы другим не повадно было, не посмотрели бы и на боевые заслуги. От, было время, неволя. Зато, сейчас – свобода. Даже при желании еще больше скомпрометировать само понятие “свобода”, нельзя было сделать более. Теперешняя “свобода” насквозь пропитана ощущением рабства. Все логично, сама по себе свобода ничего не значит, это все равно, что крик в пустоте. Вопли о помощи в безвоздушном пространстве, никто ничего не слышит, низшее энергетическое состояние поля, при котором каждый человек и все вместе – равны нулю.

Купола церквей под небом и благовест над ними, разве могут они противостоять злобному дикарю? А, что вообще-то, было? Исправди, что?! – Жизнь пронеслась, как ветер над полем, слегка почувствовал ее дуновение и было-то этого всего, ничего. Всего ничего... А теперь, сам знаешь, как часто стал проваливаться в черные дыры опьянения, туда, где поджидает морок безумия. Куда деваться от угрызений совести, потом, трезвому? Значит не надо быть трезвым, тренирован, слава богу. Во все времена пить в Советской армии считалось признаком хорошего тона и верности рабоче-крестьянским идеалам. Но водка уже совсем не так, как раньше тихо укладывается спать в пустом желудке, сколько раз в последнее время ловил себя на том, с каким трудом удается удерживать себя от страшных, дичайших выходок. Вечные моральные ценности: доброта и красота – попраны. Почему? От этого, непостижимого того, что творится с моей бывшей родиной, так давит чувство безысходной усталости и заброшенности. Я стал чувствовать себя старым брошенным кладбищем, где давно уже никого не хоронят. Пронырливые предприниматели вот-вот сровняют его с землей, пустят под нож бульдозера, а на его месте быстро-быстро выстроят публичный дом и не станут даже маскировать его под сауну или массажный салон. К чему эта маскировка? Она мешает бизнесу.

На изломе тысячелетий наступила новая эпоха и все истинно честное и благородное сникло, изо всех щелей повылезала всякая нечисть и стала рваться к власти. Кто же они, хозяева нашей жизни? Пустыми обещаниями и ложью, а иногда элементарно, за кулек макарон, купив голоса избирателей, они продираются в Верховну Раду¹⁶ и начинают грабить, оттягивая за уши, загрызая себе подобных у государственного корыта. Невежественное сельское ворье захватило нашу жизнь, дебилы, которые украдут, а потом не знают, что с украденным делать и снова и снова все, что ни видят, гребут под себя. Они имеют все на свете, кроме того, что может дать одна природа. Они догадываются, что этого не украдешь и не купишь, и люто ненавидят тех, чьи умственные способности выше. Основное, что их умиляет и что они считают своим главным достоинством это то, “що вони розмовляють на мові”17. Их суржик комичен, но это наиглавнейшее, чем они постоянно и больше всего хизуються¹⁸. Но и этого им мало, их тупая пропаганда зашла так далеко, что куда не повернись, ум и нравственные достоинства человека определяются по единому критерию: “чи вміє він розмовляти на державній мові?”19 Солнце одинаково светит всем и у каждого человека может быть свой язык, были б едины сердца. Но, откуда им взяться?

Теперь они у власти, их разожравшиеся хари всегда торчат в ящике. Хотя нет, иногда их отключают, когда рекламируют женские подкладки “с крылышками и без крылышек”, они это терпят, им за это платят. “Народные избранники” захватили власть и управляет ими такой же, “всенародно выбранный”. Под вывеской: “Демократия”, они насилуют, грабят народ, растаскивают страну, они делают все, чтобы людям жилось еще хуже, чтобы Украина еще глубже скатилась в бездну экономической и культурной отсталости. Поставленных на колени, легче использовать. И все, как манны небесной ждут, когда, наконец, придет Вешатель, новый Сталин, который наведет порядок, но он все не идет. Не пришло еще его время.

Зато наступило и не проходит время без ума, без совести, без души. Это не время, а зыбь на мертвенно-черной жиже болота. Что будет дальше? – А, дальше – бездна. Для нас, кровью защищавших эту землю нет теперь на ней места. Мне стало не интересно жить, а я так любил жизнь. Я утратил реальное ощущение времени, превратил ночь в день и выбираюсь из своего убежища только за выпивкой. Свою жизнь я стал заменять алкогольным угаром, похмельем и опохмелением, головной болью, тошнотой и головокружением. Зачем я это делаю? Быть может, от разочарования, что все так мерзко кончилось? – Наверное, так.

Самое тягостное из ощущений, это уразумение напрасно прожитой жизни. Единственное лекарство от него – пуля. Ни на минуту не покидающее чувство горечи от того, насколько все отвратительно вокруг. Стук в стену соседей среди ночи, которых я разбудил своим рычанием во сне. Но и пробуждение кошмарно и снова, одна лишь мечта о сне. Создаваемая веками держава, не утратившая себя под татарским игом, возведенный рукою Петра порог в Европу, до основания разрушенная братоубийственной гражданской войной страна, реконструированная ежовыми рукавицами “кремлевского горца” новая ипостась империи, где это все теперь? В который раз лучшие люди, соль земли нашей были собраны под знамена армии. Мне и голову не приходило сомневаться в ее могуществе. Окрепшая в боях и победах наша армия представляла собой незыблемый колосс. Где же он теперь, незыблемый? А доблестное русское офицерство, защита отечества, где вы все? – В лучшем случае, работают швейцарами в ресторанах. А в худшем? – Роются в мусоре на помойках, освоили главный промысел для пропитания – сбор порожних бутылок. Позор и унижение.

Н-да, соль земли нашей... “Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям”. Куда ушла моя самозабвенная любовь к родине? – Канула в лету. Да и как можно любить то, что презираешь? У меня нет любви ни к кому, и ни к чему, у меня нет ни перед кем ответственности, даже, и, прежде всего, перед самим собой. Теперь я никому не предан: ни красный, ни белый, я никакой, безразличный и безвкусный, как мокрота, отхаркнутая умирающим.

Прекраснодушные лозунги о свободе, равенстве, братстве оказались не более чем издевательской вывеской, раскрашенной кровью миллионов доверчивых людей. За этим фальшивым фасадом “самой миролюбивой” страны мира скрывалась самая кровожадная и лживая империя, которой доселе не знала цивилизация. Эти перевертни своими причитаниями: “свобода – равенство – братство – социализм – коммунизм...” до времени заглушали стоны порабощенных, гибнущих людей. И, кто же первый, так искренне верил в их лживые посулы и привады? Кто?! Отвечай! Ты?! – Да, я. И нет мне теперь прощенья. И судим будет каждый, сообразно с делами своими. За все преступления империи зла я приговариваю себя, ее умелого клеврета, к высшей мере социальной защиты: к смертной казни. И, за все твое глупое легковерие, за все, что ты совершил, приговор приведешь в исполнение ты сам.

Да, теперь у них есть повод для торжества. Это и их победа. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное. Только напрасно они решили, что приперли меня к стенке, и я в их руках и со мной можно делать все, что угодно, хоть повесить на фонаре, как пойманного диверсанта не “подпадающего” под Конвенцию о военнопленных.

Человеку, потерявшему все, нечего терять. У него ничего больше нет, но всегда остается честь. Ее невозможно отнять, она просто есть или ее нет. Но откуда знать этим безродным собакам, что такое честь? Человека чести нельзя поставить на колени, у него всегда есть выбор. Честь, превыше жизни, так было всегда, во все времена. Все, пора. Зазвенел мой последний звонок. Занавес открывается. Или закрывается?... На разрыв звонят вокруг колокола. Так вот по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе. Леопард, умирая, навсегда уносит с собой свои черные пятна. Да, они победили, но меня им не взять, я им не сдамся. Нет в мире большего одиночества, чем одиночество самурая, его одиночество можно сравнить лишь с одиночеством тигра в джунглях. Прощай оружие. Сколько раз в последние дни я поднимался во сне к облакам, чтобы потянуться за дикими гусями, незабываемое зрелище, видеть их полет сверху. Облака, их кипень белей снегов Килиманджаро. Никто так и не смог объяснить, что понадобилось леопарду на такой высоте. Скорее всего, он заблудился, не нашел своей дороги, так и пропал. Все это было, но никогда не повторится. Никогда не побежит на взлете под ногами земля. Жаль мне только неба над нами, я о нем всегда тосковал.

Нет, это не колокола, это звонок у двери, он не умолкает, похоже он меня разбудил. Вот так самогубец, заснул от избытка чувств, в самый ответственный момент. Ничего страшного, не в полете же. Как сказывается возраст, сколько мне уже? Не счесть. И глаза притупели, не могу читать без очков. Самое страшное в старости то, что тебя покидают силы, и ты больше не можешь противостоять этому распроклятому миру. Замучила ломота в суставах, особливо по ночам, чистый костогрыз. Опасаясь поворохнуться, лежал, прислушиваясь к своей боли. Тело, будто разбито на мелкие кусочки и каждый из них дает о себе знать по-своему. А с приговором можно повременить, куды он от меня не уйдет? Или я от него?... Как будет правильно? И выпить есть еще что, вполне. Отпирать не пойду.

Да-ну-ж бо! Под такой аккомпанемент ни помереть, ни выпить. Экая ж рассука, может так звонить? Жена не решилась бы явиться, после всего… Хотя, как знать, ей всегда было море по колено. Так звонить может только она. Это уже сверхнаглость. Наглому дай волю, захочет и более. Чего ж они у меня еще не отобрали? А, верно, осталась еще душа. Теперь пришли за нею. От морока! Нога за ногу, чуть не упал, совсем убарахтался. Вона, как уходила тебя жизнь, укатали сивку крутые горки... Фу ты, как в пот бросило, от каждого шага ощущение, будто ломаются кости. С трудом, словно судьбы всего мира взвалил себе на плечи, добрел до двери, долго возился с замком, а дверь-то и не заперта... Что такое, ну совсем забило памороки, никак не прокинусь. Наконец-то, отворил. На пороге стоит высокая красавица, пышные черные волосы рассыпались по плечам, такой контраст с матовой кожей лица и шеи. Статная, воплощение “формулы совершенства”, глубокие карие с фиолетово-терновым отливом очи в тени длинных густых ресниц, только большие квадратные очки в массивной коричневой оправе уродуют поразительной чистоты лицо, “застекленная красавица”. Да еще бабская сумка в руках, отнюдь не украшает внешний вид. Видно, что она давно перестала заботиться о своей внешности.

– “Ваше величество, Женщина, как вы решились ко мне?...” – совсем не весело получилось у меня.

– А, что это вы в таком наряде? На Новогоднюю елку собрались? – устало улыбнулась она. – Так до нее еще полгода. И с пистолетом, наготове… Зачем он вам? У мужчины оружие должно быть совсем в другом месте.

– Простите, он не настоящий, это зажигалка… И, я давно уже не мужчина.

– Не кокетничайте, мужчина перестает быть мужчиной только после того, как добровольно меняет свой пол, а не то, на что вы намекаете, – прямо взглянула мне в глаза своими необычными глазами, их ласковый взгляд как-то умиротворяет, успокаивает. Море информации о внутренней сути человека можно сознательно или интуитивно считать с его лица, особенно с глаз. Глазами лгать гораздо сложнее, чем словами, мимикой или жестом, слишком трудно контролировать их выражение сознанием.

– Согласен, со мной это впервые, но у меня есть оправдание. Я несколько опешил, не ожидал такого сюрприза, вы и ко мне... Я, не мог себе этого даже представить. Я давно не видел женщин подобного класса. Вы, точно утренняя река, окутанная туманом.

– А вы, Михайлов? Врача вызывали? Так и будем стоять в дверях? Надеюсь, вы не хотите отрэкетировать меня, этим своим пистолетом, который зажигалка?… Предупреждаю, у меня ничего нет, кроме фонендоскопа. А честь свою, я уже давно потеряла, так что вам со мной нечего ловить.

– Как же вы ее потеряли, честь? Впрочем, это не важно… Не тяжело вам без нее?

– Действительно, это не важно, и не тяжело, только пусто как-то. А вам, я вижу, с ней тяжело?

– Очень.

– Так, может, лучше без нее?

– Нет, не лучше…

– Ладно, каждому свое.

– Это плохой девиз. Его прибили как-то над входом в концлагерь, я с ним не согласен, – как раскалывается голова. Есть верный способ лечения головной боли, называется: “сорвать чемер”. Надо закрутить палец в волоса, да дернуть так, чтобы щелкнуло. Попробовать что ли? Представляю, что она обо мне подумает. Нет, не следует ее пугать, она лишь тонкая нить, которая удерживает меня в этой жизни.

– Да-а? Ничего сказать, и не велика беседа, но честна. Так на что вы жалуетесь? Или уже все в порядке? По запаху слышу, что вы поправили свое здоровье.

– Жалоб у меня нет.

– Зачем же вы меня вызывали?

– Я не Михайлов. Он мой сосед по лестничной площадке. Когда утром ходил за водкой, помогал несли его в скорую.

– У вас, какой номер квартиры?

– Сто тридцать три, только номер на дверях где-то запропал. У Михайлова – сто тридцать четыре, у него номер с дверей тоже отодрали, на продаж, а может, носят они их теперь вместо имен, чтобы легче их было счесть Антихристу.

– В таком случае, простите за беспокойство. Я пойду, всего хорошего.

– Нет, прошу вас, останьтесь.

– У вас, что, жалобы появились?

– Нет, они у меня никогда не появятся, обещаю. Мне надо с кем-то поговорить. Всего несколько слов, которые вы сможете выслушать. Ничего особенного, но для меня это важно, поверьте.

– Хорошо, если для вас это важно, я останусь, – почему бы и нет? Надо где-то передохнуть, ноги совсем уже не несут, двадцать третий вызов и что за день сегодня? – Опять среда... Выправка у этого деда военная, это навсегда. Казацкий чуб под айдар, обрубком раскинутый во всю голову, весь белый. Повидал ты в этой жизни всего, видно по волосам, теперь доживаешь анахоретом. Как много мужества в его резком, словно вырубленном лице. Классической лепки лоб, угрюмо запавшие щеки, острые скулы обтягивает коричневый, в темных пигментных пятнах пергамент кожи. Видела подобные следы инсоляции у пациентов, вернувшихся из тропиков. Проницательные темно-серые глаза серьезно глядят из глубоких впадин глазниц, в них горит огонь мысли. Прямой нос, седые, коротко подстриженные усы, жесткий, загнутый вперед подбородок. В крупных чертах его лица преобладает непреклонно-решительное выражение. А он не похож на моих полуживых пациентов. Под сковывающей корой старости в нем угадывается неостывшая лава. Подобного человека не часто встретишь в наше время, хотя и в любое другое их было не много, на них все и держалось. И это облачение космонавта, сразу даже не поняла, во что он одет, этот скафандр похож на средневековые латы, подчеркивает болезненную худобу его крепко сбитого тела. До чего же ты высокий и тощий, бедный мой тамплиер.

– Что я могу вам предложить? Впрочем, выбор не велик. Вот, единственное что имеется в наличии, рекомендую: Алессандро Мартини и Луиджи Росси, Турин. Виноградники Пъемонта, никто кроме них не сможет передать всю теплоту Итальянского лета. Прислушайтесь, вы чуете аромат луговых трав? Запахи та же музыка, только без звука. Бокал богемского стекла и граненый стакан, это символично. Печальное зрелище. К сожалению, другой посуды нет. В последнее время меня все тянет на стекло...

С очень прямой спиной она присела на почерневшую от времени деревянную лавку у стены, разглядывает примитивный узор, вырезанный на спинке. Сюжет незамысловат: горлицы целуются. Мороки было везти ее через всю страну, но Порожний утверждал, что эта та самая, из хаты, где я родился. Она одна уцелела. Все пропало, дочиста, осталась моя память и эта лавка, и то, и другое, старое, никому не нужное.

Спартанская элегантность обстановки комнаты. Ничего лишнего, точнее, вообще ничего, только самое необходимое. Это, кажется, Диоген практиковал крайний аскетизм, но у него он доходил до эксцентрического уродства. Эта же комната отличается той спокойной простотой, которая сразу дает себя почувствовать. Типичное жилье древнего эллина: рациональность, простота и естественность, тождество пользы и красоты. На выбеленной известкой стене большая карта мира с отметками красным фломастером в виде скрещенных сабель. В углу узкая железная кровать. Напротив нее на полу небольшой импортный телевизор. Одинокий письменный стол у окна. Рядом с ним цвета мореного дуба виндзорское кресло²⁰. Три полки с книгами в них и на них и еще множество старых папок и книг, сложенных стопками под потолок в углу. Коричневый двустворчатый шифоньер, похожий на узкий пенал. Вот и все, не богато, даже более чем, зато столько свободного пространства и нет специфического запаха старости. Он преследует меня на каждом вызове, в безнадежно убитых квартирах, где ожидают меня мои пациенты, вечные старики и старухи со своими бесконечными жалобами и этот неизменный запах пыли и затхлости, тяжелый дух медленно разлагающегося хлама. С каждым годом их становится все больше. Обворованные и выброшенные “за черту бедности”, на зло всем они продолжают жить на хлебе и воде. На зло? А, может, в упрек?

Так, а это, что там блестит на кровати? Сабля и кинжал, нет, это не старческий психоз, у деда явно последний парад. Будет очередной суицид, как на участке у Савельевой? А, если я преувеличиваю? У кого что болит, тот о том и говорит… Посыпались они, как домино, стойкие солдатики, из олова. Их можно понять и не только их одних. Как поступить? В любом случае нельзя оставлять его одного. Поговорить, выслушать, глядишь, он и передумает. Бывало и такое. Надо попробовать.

Женщина в моей келье, что может быть более удивительным? Сидит, такая прямая и гордая, похожая на княгиню Ольгу. Непривычно будоражит тревожная красота ее бледного, озаренного каким-то внутренним отсветом лица. У нее странный вопрошающий взгляд темных глаз, доверчивый и поэтому обезоруживающий. Но их выражение быстро меняется и в них появляется что-то такое, что непросто выразить словами. Люди с миловидной внешностью, когда их лучше узнаешь, часто воспринимаются уродами, поскольку зачастую они пусты и бездарны. Но те, кто с искрою божьей в душе, как правило, всегда красивы. Не настолько это правило и надежно. Я и не утверждаю, что это догма, бывают и исключения, но явно не в этом случае. Сколько ж ей лет? Да, сразу й не скажешь. Коню года считай по зубам, а человеку – по глазам.

– Как вас зовут, сударыня?

– Роза Архиповна.

– Необыкновенное сочетание. Нет награды больше, чем имя. Вы, должно быть, благодарны за него вашему отцу?

– Благодарна, но не особо. Вы позволите, и мне узнать ваше имя отчество?

– Прошу прощения, Роза Архиповна, я виноват. День такой выдался, бури эти магнитные... К сожалению, не имея возможности быть кем-то вам представленным, я должен сам рекомендовать себя. Честь имею представиться, Павел Георгиевич Доля, – сколько достоинства и элегантности в его осанке и этом легком полупоклоне. – Называйте меня Полковник, так проще и вполне соответствует истине. А это вино, его пьют.

– Да-а? Я всегда догадывалась, что именно так и надо с ним поступать. А себе вы не нальете? – у него большие кисти рук, а тремора²¹ совсем нет, красивой формы пальцы уродуют деформированные артритом суставы.

– Нет-нет, – он энергично покачал головой, и дряблые щеки трепались в такт из стороны в сторону по бокам от плотно сжатого рта. Какой же ты старый, бедолага.

– Из вин я предпочитаю херес, в нем сочетается крепость с ароматом. Но, у меня его нет, поэтому, если вы не против, я лучше выпью водки. Впрочем, быть может, вы остерегаетесь клофелина? Если вы настаиваете, я могу выпить и этот вермут.

– Зачем? Пейте то, что вам нравится. Я вообще ничего не боюсь, смелая, как тигр. Вернее, тигрица.

– Такая кровожадность? И, как она сочетается с белым халатом?

– Нет, я не кровожадная, а смелая, это разные вещи, тигрица-вегетарианка. Мартини как раз мне подходит, в нем столько трав.

– Много лет назад привез его для друга из Німеччини²². Он любил Хемингуэя, тот столько писал о мартини, а мой друг никогда его не пробовал. Хотел его порадовать. Привез, а его нет, он умер к тому времени, так и изведав вкус мартини. Пустяк, конечно, если б только это не было доступно ему в жизни. Все возил эту бутылку с собой, не было повода открыть, зато как она сегодня пригодилась.

– Вы были в Германии? – она поглядела мне в глаза ясным покойным взглядом, будто спрашивая, что со мной случилось?

– Был, но не в тот раз. “Німеччина” – это собирательное название для всей заграницы. А этот телевизор зовут: “Sony”, приобрел его когда-то из-за имени, красивое. От него куда-то ушли краски, и он стал показывать все черно-белым. Очернять… А вчера утром, включаю, смотрю цвета вернулись. Правда, только на одном канале, где шел какой-то модернистский фильм. Из-за него чуть в суд не опоздал.

– В суд? Это вас там судили?

– Нет, не меня. Хотя, по существу, меня. Моя жена со мной судится, отсуживает алименты.

– Так у вас еще и дети есть, несовершеннолетние?

– Вы мне льстите, не надо. Дети у меня есть, сын, но он уже давно совершеннолетний. А алименты, это жене. Но это не важно, все дело в фильме, он называется: “Предощущение”... Нет, даже не так, “Предупреждение”, точнее – “Предуведомление”.

Маленький мальчик спрашивает, – Папа, что такое “плафон?”

– Ну, это такое… Он для того, чтобы защищать свет.

– А зачем его защищать?

– Чтобы светил, всем. Но, знаешь, не всегда у него это получается, хоть он и плафон.

Огромный цех завода, здесь делают троллейбусы. В драной спецовке ремонтер. С перепою, глаза воспаленные, слезятся. Три царапины через лицо. За окном цеха весенний день. В цеху грохот. Сверкает чистыми окнами синий троллейбус. Ремонтер привинчивает к потолку плафон. Неудобно, придерживает его отечным выбитым пальцем на левой руке. Отвертка соскользнула и вонзилась в палец. Плафон упал и закатился далеко, под сидения. Ремонтер запрыгал на одной ноге, трясет рукой, с рассеченного пальца во все стороны и на прозрачные стекла летят капли крови. Споткнулся о ящик с инструментами, упал. Вошел мастер, отчитывает, ничего не слышно, все тонет в шуме цеха. Ремонтер отыскал плафон и с остервенением плюнул в него кровавой слюной. Все же привинтил.

Новый синий троллейбус идет по маршруту. Солнечный день и люди в троллейбусе радостные. Проходит время, за окном троллейбуса дождь, летят листья, падает снег, снова дождь. Водители: то мужчина, то женщины. У мужчины жена гулящая, явилась утром, пьяная, у одной женщины – муж алкоголик, у другой – мужа нет, дочь-подросток беременна.

В троллейбусе происходят обычные для нашей жизни события. Люди, гурьбой набиваются в салон и передвигаются все вместе во времени и пространстве. Они обозлены, ненавидят друг друга, бранясь, на чем свет стоит, толкаются, срывают с одежды пуговицы, оттаптывают друг другу ноги. Троллейбус грязный, сидения изрезаны. Плафон почернел от грязи, он плохо привинчен, болтается на ходу, вот-вот оторвется.

Идет дождь. В плафоне по ходу троллейбуса бьется и пенится бурая жидкость, ее набирается с верхом, тягучие капли срываются на пассажиров. Молодой женщине на плечо. Она с утра была такая веселая. На работе в огромном зале за компьютерами сидят десятки женщин. Темп работы и напряженность возрастает. Все знают о сокращении. Предстоят увольнения. Вокруг склока и ненависть. Шилом для сшивания бумаг в ссоре ударила в лицо свою сослуживицу.

Одна из капель упала на шляпу толстяку. Приехал домой, заходит на кухню, выгружает из полиэтиленового мешка в холодильник: два пакета молока, творог, сметану; батон – положил на стол. Ласковую белую кошку напоил молоком, взял ее на руки, вынес на балкон, посадил на перила. Высотный дом, шестнадцатый этаж, кошка боится, прижимается к его животу. Он ее погладил и столкнул. Вид сверху: летящая, с распростертыми во все стороны лапками кошка, удаляется.

Капля упала на черные, зачесанные назад волосы мужчины с большими лихорадочными глазами, белая полоска белка мерцает из-под нижнего века. Длинный, на все здание коридор семейного общежития. В крошечной клетке трое маленьких детей, четвертого растерзанная грязная жена держит на руках, орет и бросает в своего мужа предметы, в том числе, и большой кухонный нож. Кричит, но ничего не слышно из-за разноголосых воплей детей. По жестикуляции можно понять, она упрекает его в том, что даже нож не наточен. Он точит и точит нож и все смотрит своими огромными глазами то на жену, то на детей.

Водитель троллейбуса пререкается с диспетчером, ругается с другим водителем, с пассажирами, со злорадной улыбкой захлопнул двери перед школьницей в белом переднике с букетом цветов, нарушает правила уличного движения, создает аварийные ситуации. В троллейбус на большой скорости врезается машина, бензовоз. Паника. Пассажиры: одни затаптывают упавших, другие, их больше – помогают подняться и выбраться раненым. Рваный алюминий развороченного бока троллейбуса, с потолка свисает плафон, он держится на одном винте с него капает тягучая бурая жидкость.

Группа людей жмется в отдалении, некоторые поддерживают друг друга. Из поврежденной цистерны бензовоза вытекает бензин. Водитель троллейбуса подошел ближе, заглянул в бензовоз, в троллейбус, никого. Смотрит на плафон, на вытекающую из него жидкость. Большая капля почти оторвалась и словно живая, подтянулась и скрылась в плафоне. Водителю становится страшно. Он отбегает к людям. Оглядывается, ручеек бензина подбирается к его ногам, он достал спички, зажег и бросил спичку в бензин. Троллейбус и машина, взрыв. Все. Конец фильма.

– А вы мечтатель.

– Отчего вы так решили?

– Нет такого фильма. Еще не поставили.

– Как вы догадались? Впрочем, не важно. Но, его надо поставить.

– Надо. Только нет, и не будет синего троллейбуса, в который можно войти и уехать от всех наших бед, – с глубоким чувством произнесла она, сняла очки и внимательно взглянула мне в глаза.

– Троллейбус, не более чем метафора. Речь о другом. Скажите, уважаемая Роза Архиповна, не кажется ли вам, что сбывается пророчество Мишеля Нострадамуса? Нет ли у вас ощущения, что мы находимся на краю погибели?

– Оставьте вы это гробокопание, Полковник. Выбросите в мусоропровод свои панихидные мысли! У вас есть жизнь, разве этого мало? Из-за своей ограниченности большинство людей не в состоянии этого понять. Ведь вы могли быть слепым или разбитым параличом, прикованным к своей постели. Да, что там! Вы бы могли быть вот этой мухой, без толку бьющейся о стекло... – неподдельное внутреннее волнение отразилось на ее напряженном лице, – Нет, даже не так! Вы бы могли быть какой-то болонкой, и вас бы водили по улицам на поводке... И, это, не то!! – не находя подходящего аргумента, она с горяча ударила своим небольшим кулаком в ладонь. Заметно, что слов своих она особо не обдумывает, они идут спонтанно, так, как она думает. В чем же заключается ее сила?

– Гордыня не дает вам понять, какой это великий дар – жизнь и то, что вы человек, – с заметной усталостью и грустью закончила она.

– Даже стоя на коленях, по горло в дерьме надо найти в себе силы жить и радоваться каждому новому дню. Это ваша жизнь, она одна, и другой не будет, хотя бы поэтому, стоит ее беречь. Откройте двери жизни и наслаждаясь каждой отпущенной вам минутой, – она перевела дыхание и, смело взглянув мне в глаза, улыбнулась:

– Простите, я грубо выразилась, но иначе, вы бы меня не услышали. Это все равно как мать колотит своего недоумкуватого²³ сына по голове, приговаривая, – Коли ти вже будеш добре вчитися?!²⁴ А он вертит головой, прислушивается и спрашивает, – Хіба, хто стука? А то, піду відчиню...²⁵

Черный юмор, психиатры называют его “юмор висельников”, лишь комическое дает нам силы выдержать бремя нашего времени, и хватит об этом. У меня к вам предложение, не могли бы вы проводить меня до проспекта Радянськой Украины? Вам надо немного пройтись, сможете? Мне это необходимо также, как и вам. Такой изумительный вечер наступает. И, если можно, не в этом космическом костюме, он мне очень нравится, но в нем нас может задержать милиция, а у меня еще четыре вызова осталось. Вы меня сразили своим фильмом, и я просто обязана вам возразить, но никак не могу четко сформулировать ответ.

– С удовольствием. Вы не будете против, если я накину плащ-палатку? Мне не хотелось бы задерживать вас своим переодеванием.

– Плащ-палатку?... О, это как раз то, что надо, в ней вы будете похожи на Чапаева в бурке, только саблю, пожалуйста, не берите с собой...

– Я об этом тоже подумал, не о сабле, конечно... Совсем отвык от людей, это сейчас пройдет, надо сосредоточиться и будет порядок, в одежде и в мыслях. Придется вам подождать, я одену костюм, – он вынул из шифоньера строгий черный костюм на алюминиевой вешалке и вышел на кухню.

– Вот я и готов, – улыбнулся он. Какое преображение, более элегантного старика в жизни не видела.

– Не многие понимают значение одежды. Красивая одежда это броня, защищающая ранимую душу от враждебности окружающих. Но одежда, это и способ коммуникации, то во что ты одет, это твое заявление о себе окружающим. Прошу вас, Роза Архиповна, пойдемте.

И, я слушаю ваш ответ.

Опять вокзал. Вокзалы моей жизни, вся моя жизнь – вокзал.

Поезд “Жмеринка – Москва”, посадка в Виннице. Андрей ехал на свидание к Наташе, не виделись целый месяц. Если быть точным, двадцать девять дней… В институте и дома обосновал свою командировку тем, что надо отвезти в Киевский НИИ инфекционных болезней кое-какие материалы и провести несколько консультаций по научной работе. Все так, часа за три-четыре можно управиться, а потом, в Чернигов. Каких-то сто пятьдесят семь километров и я увижу ее. Хватит, не хочу больше об этом думать…

Вся жизнь теперь сосредоточена на вокзалах да на базарах. Заводы, производство, все рухнуло. Украина торгует. Улицы, стадионы превращены в огромные торжища. Толпы “торбарей”, так их теперь называют, местных и приезжих мешочников времен революции, имя им – легион. Пронзительно визжа, как крысы на случке, они атакуют вагоны. Везут с собой все, что могут поднять, все свое движимое и недвижимое имущество, разве что Буг не уволокли. Буг пока на месте, но количество вывезенной водки по объему не меньше этой “блакитої артерії України”²⁶. В своих мешках и сумках они вывозят мою Украину в никуда, торгуют ею оптом и в розницу на улицах Варшавы, Стамбула и прочих Фундуклеевок. Совсем недавно все вывозили в Польшу. Сейчас, Польша пройденный этап, теперь цель номер один – Москва.

Я стоял и наблюдал за происходящим с каким-то утомленным недоумением, будто ангел Горя невзначай залетевший сюда из вселенной. Казалось бы, смутные времена борьбы за самостийность от своего главного врага канули в Лету. Теперь мы имеем незалежну²⁷ Украину, суверенное государство, признанное всем миром. Но самый страшный враг украинца сидит в нем самом. Неопределенность и растерянность завладели рассудком людей, каждый цепляется за материальные ценности, стараясь улучшить свой быт, теряя при этом ориентацию в жизни и собственное достоинство. Деньги будут, достоинства – не вернешь.

Переполненный перрон завален какими-то бесформенными узлами, ящиками, сумками, мешками. Толпы людей нервозно топчутся возле своего скарба, напряженно прислушиваясь к невнятному бормотанью диспетчера. Напряжение растет и пенится на глазах. И, наконец, с вокзальных динамиков слышится долгожданное, разборчивое и радостное: “Внимание! Поезд “Жмеринка – Москва” пребывает ко второй платформе. Нумерация вагонов с конца поезда”. Все оживает и приходит в паническое движение. На удивление быстро, буквально через минуту после объявления, подходит поезд. Гостеприимно распахиваются двери вагонов, и тут выясняется, что нумерация вагонов не с конца, а с головы поезда. Начинается столпотворение, куда там Вавилонскому! Сотни людей с мешками, ящиками, тележками мчатся навстречу друг другу с двух сторон узкой платформы перрона, сталкиваются, падают, крик, ругань, стон и “скрежет зубовный”...

Какой-то парень со всей силы швырнул оземь свой мешок и, не обращая внимания на призывные крики своих товарищей, которые добежали до нужного вагона, достал сигареты и с безразличным видом закуривает. Он, как и я, в одночасье превращается в стороннего наблюдателя на этой ярмарке суеты. Не только то, что происходит здесь, но и многое в нашем мире является рафинированным идиотизмом, но бороться с этим, отнюдь не моя задача. По загаженному асфальту перрона равнодушно попрыгивают воробьи, безучастные к тому, что происходит и ко всему остальному тоже. Ко всему, кроме еды.

Один, особенно замечателен в круговерти этого роящегося улья. Преклонных лет, похоже, еще с тех, старых времен, в форменной сталинской фуражке и в рыжем брезентовом плаще, на полы которого он спотыкаясь, постоянно наступает. Тем не менее, полон энергии и энтузиазма. Квадратный, наподобие шифоньера, гигантских размеров мешок волочится сзади по земле. Широкие лямки на плечах для удобства обшиты разноцветным тряпьем. В обеих руках тащит еще по мешку. Выкрикивая страшные проклятья в адрес окружающих и нашего любимого правительства, он тоже штурмует вагон.

Проводники почему-то изо всех сил сопротивляются и не пускают пассажиров в вагоны, а пассажиры, не обращая внимания на их сопротивление, активно забрасывают свой товар в тамбур. Поезд тронулся, ну и что? – Срывают стоп-кран и, снова забрасывают багаж, и снова срывают стоп-кран. Виноградными гроздьями люди повисают на поручнях. Это производит неизгладимое впечатление, особенно, когда верхние под тяжестью тех, кто хватает их за ноги, отрываются и грудою, пачками, падают на блестящие рельсы. И тут, выясняется, почему так, по-дурацки, сопротивляются проводники, оказывается, это поезд не “Жмеринка-Москва”, а “София-Москва”. Небольшое недоразумение и снова рвут стоп-кран, и из вагонов вылетают ящики, люди, мешки. Вслед им раздаются анафемы раньше, на удивление вежливых, проводников международного поезда.

Ну вот, все же дождались, пришел наш родной, Жмеринский. Снова забег на короткие и длинные дистанции, крики, гвалт и снова стоп-кран. Благо, проводники свои, по заграницам не ездюют и с пассажирами общаются исключительно матом. Наконец, все утрамбовались, поезд медленно трогается. Поехали!

Проворные глаза Дёры с трудом удерживали клиента в толпе. Откуда ж у него алмазы? Природным здесь неоткуда взяться. – Значит, с завода “Кристалл”, там делают искусственные. Интересно, сколько их у него и, какая им цена. – Не малая. За бросовым товаром Трахтенберг не стал бы охотиться. Выходит, камешки стоящие. Где же эта козлина их прячет? Зыркающий взгляд Дёры неизменно возвращался к небольшой сумке, висящей на плече у клиента. Пробегающие мимо мешочники постоянно ее задевают и она болтается из стороны в сторону чуть ли ни у него за спиной. Судя по тому, как он несколько раз менял направление своего движения, проверяя, нет ли слежки, не настолько он прост, чтобы спрятать их в сумке. Нет, он их туда точно не положил. Значит, они где-то на нем. Надо сосредоточиться, разгадать ход его мыслей, и он будет мой. Сухим языком Дёра облизал запекшиеся, покрытые коричневыми корками губы. Клиент все время делал вид, что кого-то провожает, приподнимался на цыпочки, пытаясь разглядеть кого-то поначалу в толпе, а потом, внутри вагона, махал своему невидимому провожаемому рукой. В последний момент он схватился за поручни и влез в отходящий вагон. Отвернувшись, Дёра пропустил проплывающий мимо вагон, а затем догнал его и втиснулся в тот же тамбур.

В проходе сцепились две мешочницы, – Сгинь, сука!

– Сама сука, кишь с моего плацкарты, зараз газом оболью!

У окна, придавленная мешками, невозмутимо читает книгу интеллигентного вида девушка в очках. Ясно, заняла место еще в Жмеринке. Подняв на лоб очки, с недоумением рассматривает сцепившихся, тех уже растаскивают тракторами, но пока без видимого результата. Стоит постоянный, все усиливающийся визг. Не выдержав, интеллигентная девушка плюнула в открытую книгу и выбросила ее в окно. Старуха держит на руках маленького мальчика. Он сидит, прижавшись к ней, широко раскрытыми глазами смотрит на происходящее. Она рассказывает ему сказку:

– І прийшли до них злидні з великими бородами з позаторішньої соломи і, плачучи, почали видирати порожніми ложками одне одному очі...²⁸ – она тяжко вздохнула, и крепче прижала внука к своей иссохшей груди.

– Бабуню, а далі що було?²⁹

– Ой, дитинко, для чого тобі те страхіття слухати…³⁰

Картонными коробками с маслом, сыром, творогом, мешками с салом и копченными колбасами до верху забиты купе. Их хозяева рядом, едут стоя в проходах, сесть негде. Удручает обилие хмурых, а то и откровенно злобных физиономий. Куда ни глянь, постоянно наталкиваешься на острые косые взгляды из-под прикрытых бровями глаз, мрачно-состредоточенные лица с наморщенными лбами и плотно сжатыми ртами. Жарко.

Поезд, проехав сотню метров, останавливается и по долгу замирает на полустанках. Скучно. Но некоторые и здесь, времени понапрасну не теряют. Как-то с надрывом хлопочет одна. Похоже, поправляет свои пошатнувшиеся финансовые дела. Сонный кислоокий проводник периодически, минут на пять-десять, уступает ей свое купе. Потные, вонючие мешочники, хозяева двухколесных тележек, любовно прозванных в народе кравчучками³¹, наскоро общаются с ней. Вначале, игриво начиная переговоры, всем существом своим тянутся к ней, а через несколько минут, удовлетворенные, выходя из купе, с презрением отворачиваются.

У проститутки мужчина старается купить не только тело, но и душу, хотя бы сиюминутную власть над ней. В вожделенном этом влечении есть что-то от Сатаны. После третьего или пятого, на этот раз какого-то кавказоида в спортивном костюме “Adidas” турецкого изготовления и в кепке аэродромом, случилась небольшая заминка. Выйдя от нее, ему показалось мало, и он захотел вернуться, она коротко отказала. Он начал громко настаивать. Грозно выкатив выпуклые восточные глаза, он издал целую гамму недовольных гортанных, придыхательных и шипящих звуков. Она захлопнула дверь купе, он тут же ее отворил и силой не давал ей ее закрыть. Все произошло молниеносно, нахлобучив ему на глаза его достопримечательную кепку, она ударила его ногой под колено. “Adidas” взвыл и станцевал лезгинку, забавно прыгая на одной ноге и дрыгая другой. На нем были открытые сверху туфли полугалоши, демонстрирующие для всеобщего восхищения его грязные белые носки. Не обращая на него внимания, вышла в тамбур. Перекур. Такой экземпляр! Ноги сами понесли Андрея к ней. “Несет меня лиса за дальние леса…”

Глубоко затягиваясь, смотрит в окно. Пачка “Lucky Strike” скомкана в зажатом кулаке. За окном проплывают зеленые поля, пышное буйство трав и кустарников за полосой отчуждения. Хотя, для кого как, для некоторых, этот однообразный пейзаж напоминает поганое черно-белое кино. Искоса, окинула меня взглядом. Великолепно грязная, роскошные черные волосы и синие, цвета расцветающего льна, горящие неистовым огнем глаза. Мимо таких не пройдешь.

– Привет, – глядя ей в глаза, говорю я. Она не ответила, оценивая, молча рассматривает меня.

– Тебя как-нибудь зовут? – улыбнувшись, спрашиваю я. Еще раз обыскала меня взглядом.

– Да, – нехотя отозвалась она.

– Это хорошо, – констатирую я.

– Что ж тут хорошего?

– То, что у тебя есть имя, – просто отвечаю я.

– Хочешь? Пойдем… Не дорого, не боись, – неожиданное предложение. Я к нему не готов.

– Да нет, не стОит, – пасую я.

– Не стоИт?... – меняя ударение, хохочет она.

– Не чуди, еще и как стоИт, як у вовка на морозі³², – смеюсь вместе с нею я.

– Веник³³, что ли? – брезгливо кривит губы она.

– Опять мимо…

– Ты, больше по мужикам? Кочегар³⁴? А, может, по мальчикам, попки детские штукатуришь?! – пружинисто подобралась, как для прыжка, с изумившей меня ненавистью внимательно разглядывает меня.

– Нет, ты ошибаешься. Я традиционной ориентации, но сейчас не тот настрой. Я еду к своей коханой. Кроме нее, мне никто нужен. Она одна в постели стоит десятерых и в остальном, тоже… Ты, меня понимаешь?

– Знакомая песня! – как камнем швырнула. – Это мы уже проходили, – все же остывает она.

– Поговорим? С ума можно сойти в этом загоне, ни одного человеческого лица, – в бездонной синеве ловлю свое отражение я.

– Говори, – нехотя соглашается она.

– Для того чтобы разговаривать с человеком, надо определить, кто он есть, чем он дышит, если хочешь. Скажи, какие твои любимые цвета? – начинаю стереотипное тестирование я. Любимый цвет человека, это ключ к его характеру.

– Что-о-о?! Сказать о любимых цветах, это все равно, что раскрыть душу. Тебе?! – исполненным презрения взглядом обжигает меня. Как красиво ставит на место. Чувствуется характер.

– Зачем? – все же интересуется она. – Кто ты такой, чтобы знать, что там, у меня на душе? – опять с презрением и даже с озлоблением, бросает она.

– Да-а? Знакомый вопрос. А, ты, кто такой?... – смеемся мы оба. Хоть и не хочется, но мы уже не контролируем свой смех, он отдельно от нас, ему смешно, он и смеется, такой дурак...

– Вот послушай, – продолжаю я, – Есть желтый и черный, контрастные цвета. Цвет солнца и ночи, радости и тоски. К сожалению, это любимые цвета шизофреников.

– Доста!³⁵ Выключь свой калейдоскоп! Вот тебе, мои цвета! – глубоко затянувшись и выдохнув облако дыма мне в лицо, голосом налившимся неожиданной силой чеканит она, – Синий – мое небо, белый – моя честь, черный – моя кровь. Это кровь моей Украины! Учти, крови больше нет, поэтому и черная, запеклась…

– Разреши пожать твою руку, – по стойке смирно стою я.

– Нет!

– Позволь, поцеловать… – прошу я.

– Не достоин, вали!

В толчее вагона Дёра не поспевал за клиентом и неожиданно вообще его потерял. Он только что был неподалеку, мелькал перед глазами впереди, и исчез неизвестно куда. Расталкивая пассажиров, перепрыгивая через какие-то тюки, получая тычки и маты в спину, взмокший Дёра пробирался по вагонам. Приподняв узкие плечи, он с все возрастающим беспокойством озирался по сторонам. На его подвижном, моложавом костлявом лице, изрезанном несколькими глубокими морщинами, застыла маска потерявшегося ребенка. Когда вспомнился Трахтенберг, сердце екнуло и ухнуло куда-то вниз. Шурик Безжальный, с которым вместе отбывал срок на малолетке и, который познакомил его со Трахтенбергом, (за глаза его называли Трахманом), рассказывал, что никакой он не Трахтенберг, а Гапонец. Шурик познакомился с ним два года назад на сочинских гастролях, где снял немалый, по тем времена, куш. В последующем, он еще пару раз пересекался с ним по квартирным делам в Донецке и Киеве и, взвесив очень уважительное предложение Трахтенберга, от которого он не мог отказаться, перешел под его “чуткое” руководство.

Дёра невольно вспомнил, как присутствовал на “подведении итогов” у Трахтенберга с Майей Дворовой, в бригаде ее называли Мурой. Все происходило в “непринужденной дружеской обстановке” за легкими закусками, фруктами и фужером красного вина. За большим полукруглым столом слева от Дёры сидела Мура, рядом с нею Цыбердюк, а за ним, Шурик. Трахтенберг мягко ступая, ходил по большой комнате конспиративной квартиры, ее уже не раз использовали для подобных “производственных” собраний. Мягкость его походки и плавные движения были обусловлены не тренированной упругостью его дряблых мускулов, а тем, что пятидесятичетырехлетний Трахтенберг, и в самом деле, был человек мягкий и деликатный с шапкой черных кучерявых волос над высоким лысеющим лбом. Его речь текла плавно, не быстро, как у легкомысленных болтунов, и не медленно, как у тугодумов, а именно так, как говорят бывалые, умудренные жизненным опытом люди. Остановившись перед столом, он утомленною рукою прикрыл глаза, и потер переносицу. Шурило, делая вид, что внимательно его слушает и, как всегда, параллельно решая свои собственные проблемы, вежливо справился у Трахтенберга: “Иосиф Адольфович, не подскажите, который час? Мне надо Дине перезвонить”. Странно, удивился Дёра, у него же фирменный “Orient”, даже в сауне его не снимал.

Трахтенберг достал из жилета серебряные карманные часы и передал их Цыбердюку, – Сам посмотри, я без очков.

А ты, Мурик, слушай сюда и смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю. Ты понимаешь, как трудно было на них выйти напрямую, без наводки, чтобы после, комар носа не подточил?… Ты, представляешь, сколько мы потеряли времени, пока изучали их маршруты, контакты и распорядок поставок? Ты знаешь, сколько пришлось выложить только за аппаратуру для прослушивания их телефонов?

– Девятнадцать сорок пять, – обронил Цыбердюк. Пронося часы над фужером с вином Муры, он нажал на головку заводного ключа, беззвучно открылась нижняя крышка, и из корпуса часов ей в фужер высыпался белый порошок, который сразу же растворился, оставив на поверхности легкую пену. Господские часики, подумал про себя Дёра.

– Скажи мне, пожалуйста, зачем ты полезла в его портмоне? – обычно улыбчивая Мура, не выдержав жалостливого взгляда Трахтенберга, опустила голову и удрученно молчала. – Майечка, детка, не стесняйся, отвечай, здесь все свои, – задушевно-ласковым голосом подбодрил ее Трахтенберг.

– Хотела посмотреть, что у него там лежит, просто так, для интересу… Ну, может, и пару десятков баксов дернуть. Ну, как бы вам, объяснить?… Просто так, для того, чтобы отважиться, у меня от этого мурашки по коже, бегают… – осмелев под воздействием отеческого тона Трахтенберга, тихо, будто про себя, отозвалась Мура.

– Это я могу понять, легко. Хотя я тебе выдал пятьсот долларов на его раскрутку. Разве эта сумма идет в сравнение с обычными твоими гонорарами? Но привычка, вторая натура, с этим трудно бороться, я это понимаю. Но, дорогая ты моя, скажи мне главное, почему ты не сообщила мне о том, что он тебя припутал? Ты же, засветила наши намерения. Ты, это понимаешь? – Мура молча, несколько раз кивнула.

– Вероятно, ты надеялась, что я об этом ничего не узнаю, и хотела все спустить на тормозах? Авось, сойдет. Ты и не догадывалась, что всех нас этим под топор можешь подвести, – было заметно, что он уже не ожидает от Муры никаких пояснений и голос его продолжал маслянисто журчать больше для остальных.

– Хорошо, спишем это на боевые потери, – забирая часы у Цыбердюка, благожелательно “подвел итог” Трахтенберг. – Итак, дамы и господа, я предлагаю тост, – без затруднений, с присущим ему обаянием закруглил он. – Выпьем, чтобы подобные проколы больше не повторялись! – все выпили, кроме Трахтенберга, он лишь поднес к губам свой фужер и, выждав, когда все допили, поставил его на стол, сел напротив Муры и устало продолжил.

– А теперь, Мурочка, послушай, что я тебе скажу. Ты, внимательно послушай. Знаешь, почему? Я тебе объясню почему. Потому что, когда я кому-то об этом говорю, я всегда принимаю это очень близко к сердцу. Так вот, Мурчик, ты уволена.

Какой-то старик с седой бородой и в засаленном картузе с квадратным козырьком вплотную придвинулся к Дёре и заговорил, глядя в сторону, почти не шевеля губами.

– Тихо, свои. Это я, Цыбердюк. Не уверен, но он мог меня засечь. Он в тамбуре переодевался, а я следом влетел. Он сейчас в линялой джинсовой куртке и черных вельветовых джинсах, даже кроссовки снял, но что одел вместо них, не рассмотрел. Пока не найду воду, я выбываю. Если бороду так содрать, лицо полдня будет красным, может догадаться.

– Почему Трахман не сказал, что мы будем в паре?! Я тут сам парюсь, стебаюсь мелким стебом, а ты в бороде своей рисуешься! – с большим облегчением и злостью на одном дыхании выпалил Дёра.

– Ша, Додик, ты на кого хвостом машешь? – не меняя интонации, презрительно процедил Цыбердюк. Ноги у Дёры дрогнули и подогнулись, откуда он знает эту кликуху? Дёра надеялся, что она, и все, что с ней было связано, навсегда осталось в малолетке. Шурило не мог ее знать, он откинулся до того, как переделили власть, и начался беспредел. Но мир не без добрых людей, могли передать… Нет, Шурик не мог, он придерживается старых понятий, если бы что узнал, руки бы не подал.

– Спокойно, Коляша, так было надо и все на этом, – ноги у Дёры опять ослабели, так его называла только мать. – Он стоит посреди вагона, лицом к окну. Теперь главное, оказывается, на нем был парик, теперь у него короткая стрижка, волосы светло-русые, длинной в один палец. Имей ввиду, у него может быть и другой парик или оденет тот, что был на нем раньше. Как только его увидишь, закрепляйся и ближе ни на шаг. Сниму бороду, и я тебя сменю. Иди, работай.

Когда миновали Фастов, Цыбердюк снова зашел в туалет. Его было не узнать, на нем была черная котоновая куртка, белая рубашка, темно-коричневый с искрой галстук и очки в тонкой золотой оправе. Парик, бороду и остальной тряпье по ходу поезда он выбросил в окно. Пригодились бы еще, Цыбердюк любил обжитые, проверенные атрибуты своей профессии. Нечего жалеть, ставки слишком высоки, а при задержании, серьезная улика. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить и, не найдя нигде ничего деревянного, Цыбердюк постучал по деревянному кругу стульчака унитаза. Неожиданно, эхом из-за дверей отозвались три таких же, похожих, настойчивых удара, означавших тревогу. Цыбердюк был болезненно суеверен, и не зря. Все плохие приметы в его жизни сбывались от знамений предшествующих его увольнению из органов, до последнего промаха, когда, стуча по кругу унитаза, он своею рукой спустил в него не только свой фарт, но и жизнь.

Из маленькой пластиковой коробки Цыбердюк вынул шприц-тюбик с тонкой инсулиновой иглой, заполненный “раствором № 1”, осторожно изогнул под прямым углом иглу и телесного цвета лейкопластырем закрепил шприц на среднем пальце правой руки со стороны его соприкосновения с указательным. Слегка их свел, дозируя силу сжатия большим пальцем, на конце иглы показалась капля. Сильная вещь, самому бы не наколоться... Два первых бомжа, на которых подбирал дозу, приказали долго жить, а два последних, через восемь и тринадцать часов пришли в себя. Два на два, посмотрим, что будет с пятым. Посмотреть не удастся, но ласты склеить не должен. Трахтенберг придумал перевести стрелки на клиента. Толково, пусть живет, будет с кого спрашивать. Цыбердюк был далеко не глупым, даже чрезмерно рациональным пятидесятилетним мужчиной, повидал на своем веку всякого и способен он был на многое, но в последнее время он все чаще ловил себя на одной мысли, которая не давала ему покоя. На первый взгляд, эта мысль могла показаться абсурдной, но только, на первый взгляд. И сформулировал ее для себя Цыбердюк следующим образом: “Что, если Трахтенберг не человек? И, если это так, то, кем он может быть?…” Застегнув под горло молнию куртки, и сняв очки, Цыбердюк стал совершенно безликим, черным.

На перроне вокзала “Киев-Пассажирский” из вагона вышло не много, все едут дальше, на Москву. Их встречала Дина, она приблизилась и, проходя мимо, незаметно сунула Цебердюку, опущенный цветами вниз букет роз. Цыбердюк не отставая, шел за клиентом, сбоку в толпе то исчезало, то появлялось мучнисто-белое лицо Дёры. С другой стороны, опустив голову и прикрыв низ лица рукой, будто беспрестанно покашливала, лавировала Дина. Когда Цыбердюк вышел на Вокзальную площадь и определился, что клиент направляется в сторону метро, он догнал его и “случайно” споткнувшись, сделал ему инъекцию под лопатку, тут же рассыпавшись в извинениях: “Ах, бога ради, простите меня великодушно! Жену встречаю, засмотрелся, чуть не упал, и нечаянно вас задел. Эти розы такие колючие...” Сильно смущаясь из-за своей неуклюжести, он левой рукой снимал и надевал очки, в правой, показывал букет. Ослепительно улыбаясь, к ним подошла Дина. Шагов через десять, схватившись руками за грудь, клиент начал задыхаться. Цыбердюк и Дина поспешили к нему и, проявляя максимум участия, подхватили его под руки, а Дёра уже подогнал “Жигули” с Шуриком за рулем.

Черный нейлоновый пояс у клиента был увесистый, грамм на триста потянет, если не больше, отметил про себя Дёра, передавая его Цыбердюку. Клиента уложили в подъезде дома на малолюдной улице, пусть отдыхает. Когда от него избавились, всем стало легче, Дина и Шурик почти одновременно с облегчением вздохнули. Сидя вместе с Дёрой на заднем сидении “Жигулей”, Цыбердюк не удержался и расстегнул молнию на поясе. Дёра незаметно скосил глаза вниз и увидел среди россыпи поблескивающих алмазов продолговатый полиэтиленовый пакет полный зеленых, не ограненных камней. Цыбердюк и Дёра одновременно подумали об одном: “не отсыплешь”… Хоть и близок локоть, но не укусишь. Трахтенберг, как бы, между прочим, сказал, чтобы после изъятия, товар был у Цыбердюка, а его надежно “охраняли” Шурик и Дёра. С любым из них можно было бы договориться, но с двумя, никогда. А может, что-то придумать? – Нет, лучше не рисковать. Трахтенберг, как обычно, сказал все очень мягко и любезно, без каких-либо акцентов, но его слова покрепче письменного приказа. О том, чтобы предпринять попытку прибрать к рукам весь товар, Цыбердюк и не мечтал. Он хорошо знал Трахтенберга, а тот отлично знал все его концы и болевые точки, особенно одну. Это был единственный сын Цыбердюка, одна-единственная его привязанность, которую нельзя было сравнить с обычной отцовской любовью. Это было нечто совершенно иное, мало понятное, что-то извращенно-вывихнутое, между отцом и сыном существовала какая-то мрачная звериная и вовсе патологическая связь. Его сын находился на принудительном лечении в известном закрытом учреждении, куда попал за социально опасные действия, в длинный перечень которых входила и некрофилия. На последнем свидании поговорить с ним не удалось, у него снова наступило сумеречное помрачение сознания.

Зеленые… Такого цвета могут быть только изумруды, лихорадочно соображал Дёра. Искусственно их не делают, выходит приисковые. А что, если Винница, это только перевалка, и алмазы тоже природные, с прииска?! Тогда получается, камням этим совсем другая цена. Не зря, когда прибыл в Винницу, и до начала операции оставались считанные часы, Дёра прежде всего кинулся в местную библиотеку имени Тимирязева, где симпатичная девчонка быстро отыскала ему два справочника по минералам. Трахтенберг темнил до конца и только перед отъездом Дёры из Киева, отдавая последние инструкции, сказал, за чем идет охота. Дёра же не поленился и уточнил, что из себя представляет товар.

Андрей возвращался домой, в Винницу.

Закончилось свидание за полтысячи километров, шестьсот туда, шестьсот обратно. Киевский вокзал, тысячи суетящихся, перемещающихся во всевозможных направлениях, груженных неподъемною ношей людей. Какая тоска колыхаться в этой серой безликой массе, больше всего я боюсь в ней затеряться. Если в смутные времена правления вора Бориса Годунова, женщины и домашние животные рожали уродов, а по Москве бегали волки, то во время правления президента Кучи, женщины вообще перестали рожать, а сельскохозяйственных животных не стало, их поголовно вырезали. По Киеву же, под рев сирен эскорта милицейских машин, бегают “Мерседесы”, в них сидят, разжиревшие на крови своих сограждан новые украинцы. Сколько же их развелось за время самостийности? Их внешность, речь, повадки, хотя это уже из сферы зоопсихологии, так напоминают гоголевские персонажи. Как говорится, не дай бог свинье рогов, а холопу – барства. Появились такие и среди моих коллег, тех, кто, потеряв остатки совести, принялся обманывать, рвать, стяжать. Не гнушаются выдуривать последнее даже у своих коллег. Зачем они это делают? Ради чего? Чтобы, наворовав побольше, бросить себя в бездну неверия и страха? Чтобы, утратив себя, стать заложником награбленного? С другой стороны, их можно понять. Врачи всегда у нас были, как туалетная бумага, всегда на подхвате, работа за спасибо на голом энтузиазме. Но теперь за все надо платить, за туалетную бумагу, тоже. Вдобавок, как всегда, интеллигенция оказалась не у дел, вышвырнутая за борт, оттертая от всех руководящих постов. Что ж, понять их можно, пожалуй, простить – никогда.

Как изменился современный Киев, вокруг одни иномарки, на каждом углу торчат огромные щиты с рекламой сигарет и напитков. Теряешься, что выбрать: водку или пиво? А реклама кайлом имплантирует тебе в мозги, что ты должен поскорее закурить американский табак, осталось мало времени, надо бежать в казино, мчаться в зал игровых автоматов, спешить побыстрее выиграть джек-пот! И, что же? – Затраты на рекламу окупаются: читают, верят и бегут, но большинство тех, кому некуда бежать. По Крещатику, никуда не торопясь, бродят натуральные нью-йоркские “бутерброды”. Молодые ребята, мужчины, преклонных лет женщины с привязанными спереди и сзади щитами с рекламой всего мыслимого и немыслимого от стоматологических кабинетов и музея восковых фигур до ломбарда и скупки золота у населения. Особенно много тех, кто рекламирует одно из, по всей видимости, хорошо продаваемых зрелищ: “Посетите выставку: “Орудия пыток и наказаний”. Пассаж, Крещатик, 15. Более 30 экспонатов. Выставка сопровождается шокирующей экскурсией”.

Рядом с домами прекрасной архитектуры, воплощением божественного искусства, гордостью нашей истории, как пасквили на человечество, возвышаются увеличенные до циклопических размеров деревенские “хатки” новых украинцев. Возле святой Софии они строят себе сауну, а рядом бассейн, их розовая мечта плыгать в него прямо с плеч Богдана Хмельницкого. А вокруг толпы нищих попрошаек, куда ни глянь, на улицах, в подземных переходах, в магазинах, в метро: голодные беспризорные дети, оборванные матери с младенцами на руках, старики, инвалиды хватают тебя за руки, едят глазами, просят, умоляют, требуют подаяния! Откуда, это невиданное нашествие нищих? – Съезжаются в столицу побираться со всей Украины. Куда им еще ехать? Все законно, все “у межах правового поля...”³⁶

Я уснул в одной стране, а проснулся в другой. Все вокруг кажется мне чужим. В мутном потоке, проносящейся мимо меня жизни все перемешалось: роскошь с нищетой, зловонье разлагающегося бомжа с благоуханьем великосветских фуршетов, грязь базаров с блеском фейерверков, инвалидные коляски вперемешку с лимузинами. Этот иностранный город, как пощечина, которая привела меня в чувство. Мы не ценили раньше стабильности во всем, куда несется Украина, как всадник без головы? Самостийность свалилась на нас неожиданно, кирпичом с крыши. Это была оргия трескучих слов и завлекательных лозунгов. Сколько лет уже они тарахтят над Украиной. Пустые слова и обещания сыпятся, как шелуха из рога изобилия, замусоривая нашу плодородную землю. Сколько их было, призывов, указов, обещаний, льющихся из уст неутомимых ораторов, накрученных, как заводные игрушки в чьих-то ловких руках. Кто им теперь верит? Люди теперь не верят никому, и самое страшное, себе.

В быстро меняющемся мире, меняются отношения между людьми, и у людей появляется чувство утраты реальности, вместе с нею они теряют свой мир. Это приводит к растерянности и панике, они не верят в свои силы, они не привыкли полагаться лишь на самих себя, их преследует страх перемен, боязнь всего нового, опасение вероятных неудач. Когда-то и я представлял себя большим, а теперь меня не покидает осознание своей маленькости и беспомощности перед океаном произвола. Но времена не выбирают, все остальное зависит от тебя самого. Как это не страшно, надо идти навстречу стремительно изменяющемуся миру, а не прятаться от него. Я нахожусь, словно в подвешенном состоянии между небом и землей, между тем, что потерял и тем, чего еще не нашел.

Нет, ничего хорошего не принесла нам самостийность. К вечным очередям, дефицитам и власти бюрократов прибавились новые цены, беспредельная власть хозяев, угроза безработицы, и неуверенность в завтрашнем дне. К старым проблемам – новые, “с каждым днем все радостнее жить...” Народ же, как всегда, глух и нем, мычит и механически пьет. И все тоскуют по старому времени, ностальгия за Сталином, Андроповым, Берией. Рабам подавай кнут, они его идеализируют, рабы не могут без кнута. Кто виновен в их убожестве? И, как им выбраться из этого византийского болота?

Постоянно поправляя, сползающую с худого плеча сумку, Дёра пробирался в толпе Киевского вокзала. Перед выходом на перрон он по привычке “перекрестился”: поправил на лбу новую бейсболку, единственную роскошь, которую Дёра себе позволил после получения “аванса”, на фене ее называют “педерастка”… Ну, и что? Пускай себе называют, дураки, а мне нравится. Потрогал на животе пояс с баксами, проверил в правом нагрудном кармане билеты с визой, а в левом, заграничный паспорт. Все на месте. Забыл про ширинку. – Та, не имеет значения… Располагаю отпуском на две недели. Одно плохо, что каждый день в фиксированное время надо звонить Трахману. Бегай, как пес на цепи и не известно еще, во сколько это обойдется… На той же конспиративной квартире Трахтенберг вручил ему конверт с пятью тысячами долларов, сказал, что это аванс. Сколько получили остальные, не известно, Трахтенберг вызывал всех участников операции по одному. Дёра не знал, что встречался он с ними в других местах. Эту квартиру, долго прикидывая и перебирая всевозможные комбинации, Трахтенберг рискнул использовать в последний раз. После “подведения итогов” с Мурой, он считал ее проваленной.

Не мешало бы как-то узнать, размышлял Дёра, продал ли Трахман уже всю партию или выдал мне аванс из своих? Шурик говорил, что Трахтенберг всегда тщательно, до мелочей планирует операции. Вполне возможно, что, еще не имея на руках камней, он уже подыскал покупателя. Вообще-то, не такой уж он и беспрокольный стратег, как его превозносит Щурило, и не все у него так гладко сходит. В прошлый раз, предъявив, выданные Трахтенбергом удостоверения сотрудников СБУ³⁷, они изъяли у гонца партию микросхем с номерного завода чуть ли не в помещении Украинской таможни на границе с Польшей. Основной принцип тактики Трахтенберга: “быстро и незаметно”, в тот раз был реализован лишь наполовину. Хорошо, клиент попался покладистый, не возбухал, с перепугу чуть в штаны не наложил. Сами тоже были около этого, самих-то тоже могли “изъять”… Все происходило днем, у всех на виду, Цыбердюк проявил завидное хладнокровие, продемонстроровав свои прошлые профессиональные качества и все прошло быстро, без шума. Время поджимало, слишком поздно Трахтенберг получил наводку, и мотор по дороге сдох, догоняли на перекладных. Успели в притык, одно хорошо, на все про все ушло не полных два дня. Но на микросхемы до сих пор нет покупателя, а наводчику Трахман заплатил, как обещал. Привык сорить деньгами, козлина. Хоть и не из общака, какая разница, спрашивается, зачем такие траты? Достаточно было бы набить ему морду, и весь расчет. Вообще-то, в чем-чем, но в скупости Трахтенбергу предъяву не подгонишь, все дела у него идут с размахом и рабочая поговорка всегда при нем: “Скупой платит вдвойне”. Но с Мурой он обошелся слишком круто, неплохая была девчонка, веселая, и вроде, не крохоборка. Дина говорила, что это у нее такой привет, она, как больная, в зоне крыстничала, и на зону за хипес попала, но от этого лечить надо, а не списывать. В итоге-то его “итогов”, оказалось, что она нас не засветила.

Если такими темпами ворочать, не с кем будет работать. А может, он этого и добивается, чтобы все себе зажать? – Нет, вряд ли, Шурик пацан правильный, с головой, ни себя, ни меня не подставит. Хотя, кто его знает. После “подведения итогов”, Трахтенберг поручил Шурику и Дёре “пристроить” тело, Шурик же предложил Дёре самому расчленить Майю, остальное, он брался сделать сам. Предложение было заманчивое, все тихо, без шума и пыли, на хате, никакого риска, одно плохо, работа грязная. Когда в ванной распиливал тело, ножовкой поцарапал палец на левой руке. Эта царапина уже месяц не заживает, а что, если это СПИД?! Мурка вполне могла его иметь. У Дёры возникло непреодолимое желание в очередной раз осмотреть свою царапину. Ну, да, попробуй, посмотри… Не в меру мнительный Дёра, считая, что так быстрее заживет, обычно наматывал на палец весь бинт, целиком.

Отчего-то вспомнилась последняя передача по телевизору, которую смотрел у матери, когда приезжал ее навестить в Боярку. Та передача, как и все остальные, была посвящена политике. “Для того, чтобы держать в повиновении наш народ, власти воздействуют на бессознательное”, гундосил по писаному лидер какой-то оппозиционной партии. “Если человек сознательно отдает себе отчет в том, что происходит, его уже нельзя контролировать, но как только он погружается в бессознательное, он подвержен манипуляциям”. Вслед за тем, он ни с того ни сего перескочил на культ вуду: “Знаете, как в культе вуду, кормят зомби? – Их кормят гнилым мясом и прочими, совершенно несъедобными вещами. В результате, уровень контроля у такого человека снижается до крайности, и он становится предрасположенным к зомбированию”. Вон оно что, мысля-то о мясе… Перед дорогой всегда лезет в голову какая-то бессмыслица.

Интересно, на сколько потянет моя доля. Четыре тысячи шестьсот долларов Дёра закопал в посадке под Киевом, а четыреста взял с собой “обставить” отпуск. Шурик сказал, что этого мало, но Дёре и эта сумма показалась слишком большой. Если бы не настоял Трахман, и не выдал готовый билет с оформленной визой, Дёра никогда бы не стал тратить деньги на эту Болгарию. С головой хватило бы бильярда в гидропарке. Больше всего в своей жизни Дёру привлекали деньги, и больше всего он не любил с ними расставаться. Его довольно сильно расстроило то, что на рынке за машинку для консервации пришлось заплатить тридцать гривен, одно утешало, что она еще не раз пригодится. Потом пришлось долго отмывать пол-литровую банку из-под томатного соуса, он ее сразу заприметил возле мусорного контейнера у своего подъезда, но теперь все надежно, “закатано”... Вначале хотел зарыть эту “баночку” в подвале дома, где снимал квартиру, чтобы всегда была неподалеку, но в последний момент передумал. Сейчас все сносят, а в случае непредвиденной отсидки, можно вернуться через несколько лет и на месте своего дома увидишь клумбу или совсем другой дом с другим подвалом.

Половину из взятых с собой денег Дёра рассчитывал привезти назад, хорошо упаковать их в полиэтилен, много раз обернув их полиэтиленом и обрезав его по периферии, раскаленными на газовой плите ножницами, а после, закатать их жестяной крышкой в заветной “баночке”. Ничего крепче пива он не пил, после двух к ряду неудач, женщины вообще перестали его интересовать, мужчины, тоже. Последнее свидание с мужчиной, накаченным стероидами культуристом, с которым познакомился в сауне, закончилось крупным скандалом и сильно поцарапанным лицом. Когда неожиданно явился любовник культуриста, тот невозмутимо ушел на кухню, пришло время принимать анаболики. Любовник по всей квартире гонялся за Дёрой, пока не выгнал его голым на лестничную площадку. Где-то через четверть часа, которые показались Дёре вечностью, культурист ублажил своего ревнивого приятеля, вспомнил о Дёре, и вышвырнул его одежду за дверь.

Когда отправился международный поезд “Киев-София” и вагон с Дёрой скрылся из вида, Цыбердюк достал мобильный телефон и набрал знакомый номер. “Был один, уехал”, кратко сказал он и дал отбой. Тщательно маскируясь в толпе, Дина довела Цыбердюка до входа в метро “Вокзальная”. Хоть бы не заметил, чертило ментовское, многократно прокляла его про себя Дина. Она едва успела спрятаться за чью-то широкую спину, когда Цыбердюк, видимо по привычке, решив провериться, неожиданно обернулся. После того как Цыбердюка поглотила утроба метро, Дина на своем мобильном телефоне набрала тот же знакомый номер. “Племянник уехал благополучно, никто не провожал, с Дядей не говорил”, скороговоркой сообщила она и, не дожидаясь ответа, отключила телефон. И, там, на том потертом письменном столе, где стоял пожелтевший от времени белый настольный телефон, обозначенный знакомым для всех, нигде не зарегистрированным номером, легкие порхающие пальцы набрали номер мобильного телефона Шурика, и ласковый голос проворковал: “Он спускается к тебе. Действуй”.

Дорога без конца. Андрей продолжал свой путь в электричке “Киев – Винница”.

Рядом со мной развалился подвыпивший представитель сельского пролетариата. Гегемон, примерно, моего возраста, может, чуть старше. Никак не уймется, сопит и чешется, на поворотах всей тяжестью наваливаясь на меня. Видно, возвращается в свое село с работы из Киева. От его грязной спецовки на весь вагон распространяется ядовитый дух горюче-смазочных материалов. Уже несколько раз пытался заговорить со мной, ищет ссоры. Он ее найдет, ручаюсь, настроение подходящее. Сидевшая с нами третьей, маленькая иссохшая старушка в больших порыжевших чеботах с задранными кверху тупыми носами, подхватив свои клунки, подалась от греха подальше искать более спокойное место. Странно, один, а такой дерзновенный. Ничего удивительного, водка на подвиг зовет. Он передо мной, как лист перед травой, мне вырубить его проще, чем траву скосить. Жалости нет, жлоб признает только силу, но тогда надо будет менять вагон, не хотелось бы, ехать еще четыре с лишним часа, и место удобное, возле окна. Но он все же нашелся.

– От, руки у тебя, смотрю... Ка-а-кии нежныи!... У нас поп прапорщиком служыв раньше, а зараз, у нас – попом. Служыть. У нёго, таки ж. Нэ прэвыклы ручки твои работать. Ты, шо, поп?! – с явной угрозой закончил он, вызверившись напоследок и щелкнув перед моим носом своими выступающими вперед челюстями.

Преодолевая его запутанный синтаксис, я понял основное, его зоологическую неприязнь к превосходящему по разуму. Ничего не поделаешь, я для него представитель класса угнетателей. Мимовольно взглянул на его грязные лапы. Может, там, где он работает, и воды нет? – Есть, не из пустыни возвращается. В Киеве можно найти, где вымыть руки, а то и умыться, не говоря уже о том, чтобы переодеться, но у жлоба врожденная водобоязнь и презрение к окружающим. В его залитых водкой глазах я не находил ничего человеческого, ничего, кроме ненависти.

– Я, работаю не меньше тебя, только головой. У меня мозоли в мозгах. А, у кого нет мозгов, тот работает руками, и мозоли у него на руках, – вразумительно объяснил, вернее, вдолбил ему я. Он вскипел, но наткнувшись, на мой взгляд, присел, поджал хвост, как нашкодивший пес.

Ну, и дела... Еще немного, и я бы его убил. Машинально назначил срок. Легкий, вибрирующий удар открытой ладонью в голову, с ходу бы его утихомирил, но не отключил, в кому он вошел бы ночью, а к утру был бы холодный. На погибель ты себе, неумытый, ко мне подсел. Вспомнилась хулиганская молодость, одно успокаивает, что не имел тогда теперешнего опыта, тот опыт замешан на крови. Ну, он меня и завел, я уже забыл, когда в последний раз решал что-либо, чем-нибудь подобным. Он ушел, важно объявив, что идет курить, и не вернулся. А меня схватило и не отпускало. Какой диагноз? Амок? Никак не мог совладать с растущим недовольством собой. Убеждать себя в том, что, то, что я задумал, делать нельзя – незачем. Здесь нет вопроса, но я чуть было это не сделал.

Об этом отстроченном, информационном ударе узнал случайно, читая переводную китайскую рукопись, когда изучал приемы дистанционной диагностики рукой. Заинтересовался, и прочел о нем все, что смог найти, но освоить этот удар не удалось. Попробовал выполнить упрощенный его вариант на Негоде, добровольно согласившемся на эксперимент, и ввел своего волонтера в парадоксальный сон, из которого с трудом удалось его вывести. Я понял, что сам этот прием не освою и, когда уже стал понемногу о нем забывать, вдруг появился человек, который меня ему обучил. Он сказал, что знал о том, что я его ищу, хотя познакомился я с ним случайно. Он взял с меня слово, что я никогда не буду применять эту технику без чрезвычайных на то причин и, что я никого в нее не буду посвящать, разве что, сам почувствую, что пришла пора передать ее дальше и, буду уверен в избранном.

Не люблю вспоминать о своем сэнсэе, и я ни чуть ему не благодарен, у меня ощущение, будто он связал меня каким-то обязательством, которое мне не по плечу. Он передал мне нечто огромное, по глубине и значению, в сути чего мне лень разбираться. Его уже нет, мне не известны детали, но есть факты, указывающие на то, что погиб он от такого же удара. А слово, которое я ему дал, мое собственное: хочу, даю, хочу – забираю обратно. Так-то, переймаю³⁸ лучшие национальные традиции. Одного клятвопреступника они уже тиражируют на деньгах, на подходе, второй...

Ну и ну, подобные шутки раньше за мной не замечались. Опускаюсь все ниже. Ничего, может, достигнув самого дна, оттолкнусь, и вынырну на поверхность? Хорошие у тебя методы. – Это не методы, а отговорки. Нет, что-то подобное уже было. Помню себя подростком, мы идем по замерзшему Днепру, в спайках между льдинами от мороза потрескивает лед. Шли мы на разбор в Цюрупинск, райцентр расположенный на берегу речки Конка в двенадцати километрах от Херсона. Одного из наших накануне там избили на свадьбе. Узнал об этом вчера, он лежит сейчас в областной больнице, сотрясение мозга и перелом ключицы. Хорошо били, сломать ключицу двухметровому детине не просто. Адрес известен, значит, найдем и тех, кто это сделал. У Арестантского пляжа Днепр сужается, здесь всегда сильное течение, в промоинах истонченного льда видно, как несется в сторону моря черная зимняя вода. Когда молодой лед начал трещать под ногами, мы остановились посреди Днепра. Можно было обойти, взять выше по течению или ниже, там стоял, усыпанный снегом полуметровый лед, да где там, когда весь нерв дрожит.

Я выбрал самого тяжелого, Мотыля, и послал его первым. Он пошел, куда деваться, раз самый большой. В звонкой морозной тишине прозрачно-зеленый лед под его ногами начал громко стрелять, белыми молниями разлетаясь во все стороны. Я стоял наготове с тремя связанными ремнями, но они не пригодились. Мотыль ускорился, стал уморительно быстро переставлять полусогнутые ноги, не отрывая подошв ото льда, и благополучно преодолел участок тонкого льда. Вторым номером пошел я, так было надо. Все это понимали и, в первую очередь, я. Когда лед начал трещать, я побежал, и тут же с головой ушел под лед. Сильным течением меня оттащило куда-то далеко, в темноту, я рвался на поверхность, но над головой был сплошной лед. Ох, как же я об него бился! Под темным потолком различались расплывчатые белесоватые образования. Сознание безошибочно подсказало, что это пузыри воздуха, загнанные течением под лед. Целуя их взасос, я вдыхал тот воздух вместе с водой. Вода рвала легкие, но, похоже, я не разу не кашлянул. Стоило закашляться или запаниковать и все, концы и так уже были в воде... Течением меня волокло все дальше во тьму, под поле толстого льда. Когда пришла смерть, с нею вместе пришло решение, я выскользнул из фуфайки и сапог и, оттолкнувшись ногами от ледяного потолка, нырнул в глубину и оттуда, из темноты, далеко в стороне увидел крошечное тусклое окно, то самое, через которое сюда попал. Друзья говорили, что я вылетел из той полыньи почти по пояс, минут через десять после того, как они поставили на мне крест.

В больнице, с забинтованной головой и вывернутой, как у чайки рукой, лежал мой друг, который никогда бы первый не затеял драку, и в Цюрупинск я рвался больше остальных. Но кто-то меня туда не пустил. Я понял это сразу, тогда, как и теперь, когда не стал бить дверь, которая ударила меня по лбу.

И опять со мной рядом сидит мое одиночество. Все закономерно, одиночество обязательный спутник умного человека. Можно всем существом своим любить того, кто с тобой рядом, но вряд ли, кто способен понять и разделить твои помыслы, все, отчего у тебя ноет сердце. Зачем мне это? Отношения. Они бывают разные. Но, они были и есть. Скорее всего, будут всегда. Меня интересуют отношения, в наиболее узком смысле этого слова, половые отношения. Что движет женщиной, когда она ложится на спину и раздвигает бедра, или, когда мужчина подставляет свой зад? Одиночество? Преодоление отчужденности? Может, молодость? Потому что в зрелом возрасте это бывает все реже, а то и совсем перестает бывать. В зрелом возрасте, больше думают, о том, что будет дальше? Что же это было и, как это называется? Любовь? А, что, если это всего лишь невроз, индуцированный от одного, предрасположенного к нему индивидуума, другому, или специфическое изменение концентрации гормонов в крови? – Элементарные, но пока не исследованные, биохимические реакции. Половые железы состарились, обветшали, яйца болтаются, как два маятника на часах, куда и подевалась любовь... Что может быть более жалким, чем стареющий, теряющий свой шарм педераст.

Но у меня-то они функционируют нормально, даже с избытком, почему же так случилось? Я помню, ту, последнюю, свою случайную знакомую, как она стояла передо мной, глубоко прогнувшись на локтях и коленях, подставив свой классической лепнины зад. Вот она, женская плоть в моих руках, до чего же она удручающе скучна! Разверзнутое преддверье ее влагалища зияло перед моими глазами, как черная дыра на месте вырванных внутренностей протухшей рыбы. Но чего-то мне мучительно не доставало. Чего же? – Я не ощущал запаха немытого женского тела, а оно наверняка было немыто, я перестал воспринимать этот характерный, так возбуждающий меня запах. Наверное, устал? В сущности, все они одинаковы. Но, когда они напяливают на себя свои одежды, просыпается воображение, и в тебе зарождается надежда на то, что именно в этой, которая сейчас с тобой, есть своя непревзойденная индивидуальность. Никакой индивидуальности у них нет и быть не может. Все они одинаковы и одинаково устроены. А, любовь? – Воображение подстегивает фантазию вот и вся любовь! Но, если нет любви, то что? Что есть?! Что осталось?…

¹ - Самостоятельность (укр.). 24 августа 1991 года - день провозглашения республики Украины независимым государством.

² - ЦУО - центр управления и оповещения.

³ - РУС - ручка управления самолетом.

⁴ - РУД - рукоятка управления двигателем.

⁵ - НПП - наставление по проведению полетов.

⁶ - Тропопауза - переходной слой между тропосферой и стратосферой, на высотах 8-10 км в высоких широтах, и до 18 км - у экватора.

⁷ - Намаз - в исламе ежедневное пятикратное моление.

⁸ - ПВО - противовоздушная оборона.

⁹ - РЛС - радиолокационные системы.

¹⁰ - Такую, что и собака не перепрыгнет (укр.).

¹¹ - Если хочешь мира, готовься к войне (лат.).

¹² - Неурядицы (укр.).

¹³ - "Глубоко убежденного" (укр.).

¹⁴ - ПМЖ - постоянное место жительства.

¹⁵ - Выглядывает из-за угла (укр.).

¹⁶ - Верховный Совет (укр.).

¹⁷ - "Что они разговаривают на украинском языке" (укр.).

¹⁸ - Хвастаются (укр.).

¹⁹ - "Умеет ли он говорить на государственном языке?" (укр.).

²⁰ - Деревянное кресло без обивки, со спинкой из вертикальных планок.

²¹ - Непроизвольные движения, отмечающиеся в конечностях при некоторых нервных заболева-ниях и при хроническом алкоголизме.

²² - Германии (укр.).

²³ - Скудоумного (укр.).

²⁴ - Когда ты уже будешь хорошо учиться?! (укр.).

²⁵ - Разве, кто-то стучит? А то, пойду открою... (укр.).

²⁶ - "Голубой артерии Украины" (укр.).

²⁷ - Независимую (укр.).

²⁸ - И пришли к ним злыдни с большими бородами из прошлогодней соломы и, плача, начали вырывать пустыми ложками один другому глаза... (укр.).

²⁹ - Бабушка, а дальше что было? (укр.).

³⁰ - Ой, детка, для чего тебе те страхи слушать… (укр.).

³¹ - Кравчук - первый президент независимой Украины.

³² - Как у волка на морозе (укр.).

³³ - Больной венерическим заболеванием (воровской жаргон).

³⁴ - Активный гомосексуалист (воровской жаргон).

³⁵ - Достаточно! (укр.).

³⁶ - "В пределах правового поля…" (укр.).

³⁷ - СБУ - служба безопасности Украины.

³⁸ - Перенимаю (укр.).

© Виктор Гавура