Я только-только въехал в комнату больничного общежития в городе Подольске, куда направлен по окончании института Мособлздравотделом, устраиваюсь: стелю постель, раскладываю и развешиваю вещи, раздается стук в дверь… На пороге богатырь.… В синих тренировочных штанах, белой майке. Широченные плечи, развитая мускулатура, огромные бицепсы. Такой типичный “любер” - качёк. Как оказалось, Костя и, правда, из Люберец. Прозрачные голубые глаза, русые коротко остриженные волосы, крупные черты лица, выраженные скулы, вывернутые, как у негра, губы.

- Меня Костя зовут.

- Очень приятно, Андрей,

- Давай поужинаем вместе, у меня бутылка водки есть.

Удивил, у кого её нет?

- Конечно, давай.

Мы поужинали, познакомились, а, в дальнейшем и подружились. Костя немногословен, медлителен, всё делает размеренно, не спеша, обдумывая каждый шаг, с перекурами, неизменной папиросой в зубах. Ещё он носит круглые маленькие очки, и на работе его кличут Пьером Безуховым (отдалённо напоминает сыгранного Бондарчуком). Костя хозяйственный и заботливый, как мама. Если мне (с похмелья) тяжело (прямо стихи: и если мне с похмелья тяжело, у одного него ищу ответа, не потому, что от него светло, а потому, что с ним не надо света), я кричу: “Костя, Костя!”. И Костя не поленится, принесёт водички…

Однажды, кажется весной, мы в нашей общаге что-то героически праздновали и пропили все деньги до копеечки в расчёте на “завтрашнюю зарплату”, но её неожиданно задержали (тогда это было редкостью) и мы столкнулись с тем, что у нас просто нечего есть. Порывшись по сусекам, в кухонном шкафу (холодильника не было) Костя обнаружил пол пачки макарон (рожки), шесть яиц, неизвестно откуда взявшихся и остатки подсолнечного масла. Слава богу, будем сыты и нос в табаке. Я взялся приготовить ужин. Сварил рожки, разжарил их на сковородке и начал бить яйца. Первое же оказалось тухлым, меня чуть не вырвало от удушливого запаха сероводорода. Пропал ужин!!!???

- А в Китае тухлые яйца - деликатес. Рассудительно заявляет голодный Костя, прикуривая очередную папиросу.

Я разбиваю в сковородку оставшиеся яйца, - все они, как ни странно, тухлые. Мы их тщательно прожариваем, перемешав с макаронами, и с огромным аппетитом съедаем, очень вкусно, а сероводород улетучился, не оставив и воспоминания…

По окончании интернатуры, я уехал в Балашиху, а Костя в свои родные Люберцы. Он хирург.

Как-то по осени, приезжает ко мне Костя, огорчённый до невозможности.

- Что было, что было. Мне выговор объявили. В Люберецкой ЦРБ был обход начмеда-начмедихи (регулярно повторяющееся мероприятие) и она, по пути, проверяет, как ведутся истории болезней, и, на Костину беду, берёт именно его истории.… А там целую неделю дневники не писаны (ужасное преступление, в дневниках врач должен ежедневно, если не несколько раз на дню, отражать динамику состояния больного, излагать свои мысли по поводу перспектив на выздоровление, прогнозировать течение заболевания, вносить коррективы в назначенную терапию и т.д.). После обхода она вызывает Костю к себе на вливание и вставляет ему прочищающую мозги клизму, после чего Константин Иванович, осознав свою вину, возвращается к себе в отделение и одухотворённо пишет дневники за истекшую неделю. Так как он в душе рационализатор, у него в мозгу рождается крамольная мыслишка: “А не написать ли заодно дневники и на завтра, раз уж всё равно пишу?”. И Костя эту идею тут же воплотил в жизнь… А начмедиха, не будь дурой, взяла, да и явилась с повторной проверкой (ну не блядство?)…Серьёзный разговор на повышенных тонах мы опускаем…

В результате Косте объявили выговор, который мы и обмыли, ужиная в Балашихе.

У меня был знакомый уролог, хохол, он тоже не писал дневники. У урологов вообще своеобразное мировоззрение: “Всё говно, кроме мочи…”. Когда его спрашивали, почему он так поступает, он отвечал: “А я при выписке напишу. Если больной выздоровеет, я напишу коротенько, что ему становилось всё лучше и лучше, а если умрёт, то хуже и хуже…”. Вот и вся динамика.

Полгода спустя, мы встретились с Костей вновь. Он расстроен донельзя, встревожен. “У меня диплом отберут”. Я ему говорю, как ты себе это представляешь, будут за тобой бегать и диплом отбирать, кричать: “Отдай диплом, отдай диплом”. Выпили, Костя обмяк, несколько успокоился и рассказал свою историю.

По его словам, он начал делать успехи в хирургии и ему доверили самостоятельно провести операцию – венэктомию. (Операция проводится при варикозной болезни вен нижних конечностей, варикозном расширении вен, у людей с этим заболеванием отекают ноги, т.к. нарушен отток крови, в расширенных венах образуются тромбы в связи с застоем крови, и есть опасность тромбоэмболии, и ноги выглядят не эстетично, особенно это огорчает женщин). Костя подготовился теоретически, почитал учебник по оперативной хирургии, посмотрел атлас и пошёл оперировать. В результате наш хирург удалил вместо варикозной вены артерию (не понимаю, как можно было их перепутать), а догадались об этом уже в послеоперационной палате, когда нога у пациента стала бледной и холодной и дико болела (представляете, лишить целую ногу кровообращения). Все заметались, забегали, в том числе и Костя. Надо ж ситуацию как-то исправлять. Спасать положение. Дозвонились в МОНИКИ (Московский областной научно-исследовательский клинический институт).

Там тогда существовала выездная сосудистая бригада, под руководством некоего Кипренского. Я, кстати, с ним трижды сталкивался в жизни. Дважды очно, и один раз в Костином рассказе, - труда и энергии он затрачивает много, а результат, к несчастью, нулевой. Все его операции, о которых я знаю, закончились ампутацией. Приехал Кипренский, шаманил часов пять. Но, в конечном итоге, мужику ногу пришлось всё-таки ампутировать. Хорошо, что гражданин этот оказался недалёким, наврали ему с три короба, что болезнь зашла слишком далеко и другого выхода для спасения его драгоценной жизни, кроме, как ампутация, не было (знаете, как врачи умеют мозг заканифолить). Никаких жалоб не последовало.… Более того, этот дурачок даже обрадовался, - инвалидность дадут, деньги платить будут…

Случай этот, естественно, разобрали на клинико-анатомической конференции. А Косте объявили строгий выговор, отстранили его от операций и послали в МОНИКИ на усовершенствование. О чём он и приехал плакаться ко мне.

Залили мы Костино горе водкой, как водится, отлакировались коньяком, как принято, да и всё…

…………………………………………………………

Сейчас Константин Иванович работает хирургом в Люберецкой ЦРБ, он онколог, его очень любят пациенты, просто души в нём не чают. Костя много и успешно оперирует. Он ведущий специалист.

А как начинал. Э-эх!!! На ошибках учатся…

ВЕРНОСТЬ

- Поеду на птичий рынок, собачку хочу себе купить. Карельскую лаечку. Знаешь такую породу? Симпатичные, миниатюрные рыженькие собачки, давно мечтал.

- Знаю, конечно, хорошие собачки. Может с тобой съездить, помогу выбрать.

- Нет, спасибо, я сам.

Из Перми ко мне приехал двоюродный брат Анатолий, как позже выяснится, в Москве он проездом, едет в Белоруссию, в Поставы, к старшей сестре, погостить пару недель. В раннем детстве он был очень похож на хомяка, огромные щёки, из-за которых ушей не видно, жрал всё подряд и с отменным аппетитом, только за ушами трещало. Когда немного подрос, начал интересоваться техникой, в том смысле, что его распирало неуёмное любопытство, как и что, устроено. И, самое интересное, он это любопытство планомерно, изо дня в день удовлетворял. В дом пришла беда. Толик, вооружившись отверткой, пассатижами, молотком и кусачками разбирал на составные части любые технические устройства и агрегаты. Он разбирал всё, телевизор на лампы, диоды и резисторы, Часы настенные, будильники и наручные на отдельно лежащие стрелки, винтики, шестерёнки и циферблаты. Вывинчивал выключатели и включатели из стиральной машины, разломал (извиняюсь, разобрал) радиолу, транзисторный приёмник, мамину швейную машинку “Зингер”, кофемолку и соковыжималку. Причём проводил такую разборку, что собрать и починить всё это обратно уже не удавалось никому. Бороться с этим юным Кулибиным-самоучкой было бесполезно, не помогали ни нотации-внушения, ни ремень… Это была какая-то болезненная страсть. Когда Толик подрос, и всё закончилось, родители вздохнули свободно и хоть что-то начали покупать в дом…

Часа через три раздаётся звонок, открываю дверь. И обомлел. На пороге стоит Толик, а рядом с ним невероятных размеров кавказская овчарка бежевого цвета.

- Это что, карельская лайка?

- Понимаешь, она такая красивая, не смог удержаться.

Мне становится смешно, взрослый мужик, а как дитя… Без назиданий. Ему жить…

Надо сказать, что у меня самого в то время было две собаки, шнауцеры, миттель и ризен, шикарные суки и умные, почти как Толик. Они прошли и общий курс дрессировки и защитно-караульную службу. Собаки у меня не агрессивные, дружелюбные, поэтому с вновь испечённой знакомой (Никой назвали) подружились без проблем. У Ники оказался тоже покладистый характер, и она отнеслась к моим собакам, как к родным.

Анатолий вдруг заявляет, что уезжает недели на две в Белоруссию. Вот тебе и раз…

- Давай Ника пока поживёт у тебя, а ты, пока я в разъездах, справь ей дорожную справку от ветеринара о здоровье и прививках.

Не было забот… Но что делать?

- Ладно.

Ника самому мне тоже очень понравилась, симпатичная, добродушная, весёлая, месяцев, примерно, десяти и с моими собаками подружилась, как будто с рождения знали друг друга. Гулять я стал выходить с целой сворой (три суки не две…). Ника подбирает на улице и ест окурки от беломора (с чего бы это?) и просто “тащится” от запаха селёдки, а Коку и Шарри , так зовут моих шнауцеров, воспринимает как маленькое стадо овец, не даёт им отбежать от меня ни на шаг и к ним не подпускает посторонних собак, грозно и утробно рычит при приближении и это действует. Чужаки ретируются. Я её поощряю сухариками и кусочками сыра. Мы оба довольны. Собака смышлёная, на собачьей площадке почти сразу понимает, что я от неё хочу и, с огромным желанием, интересом, азартом и старанием выполняет все задания и команды.

По истечении двух недель я сдаю Толику на руки практически полноценно выдрессированное животное. Мне очень жаль расставаться с Никой, я её почти люблю. Ветеринар на улице Королёва за десять рублей выдал Нике справку о здоровье и прививках (заочно). Документы в порядке, она легально едет в Пермь. На вокзале я жму Толику руку, целую Нику в нос, она в недоумении. Почему нужно расставаться?

Три года спустя приезжаю в Пермь, в гости к бабушке, Вере Лонгиновне (отчество какое редкое!), и дедушке, Илье Григорьевичу. В течение трёх лет ко мне просачивалась телефонная информация о Нике: она уже дважды ощенилась мертвяками. (По моему разумению, угробил оба помёта “кинолог” Толик, он кормил щенную суку халявной кониной, а лошадям прививают разные болезни, производя из их крови различные медицинские препараты, сыворотки и прочее, “не гонялся б ты, дурак за дешевизной”, и, по сути, щенков он просто отравил). Погостив денёк у стариков, я еду к тётушке, маме Анатолия, предварительно заручившись обещанием встретить меня на троллейбусной остановке.

На остановке, тётя Галя и Ника. Увидев меня, она (Ника) вырвалась от Гали, встала на задние лапы, обняла меня за шею и долго вылизывала уши и лицо, Галина Ильинична в недоумении: “Она никого из нас так не встречает”. Всю дорогу до дома собака идет со мною рядом, без поводка, правым плечом плотно прижавшись к моей левой ноге, как пришитая, а дома не отходит от меня ни на шаг.… На морде нарисованы восторг, умиротворение и настоящее собачье счастье, что подтверждает и непрерывное виляние хвоста…

Вот, собственно, и вся история, читайте “Белый Клык”…

МОРСКАЯ ДУША

Моряки умеют плавать? Абсурдный вопрос скажете вы. И отчасти будете правы. Я раньше тоже был уверен, что моряк и вода понятия неразделимые, как поётся в известной песне “Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня”. У меня есть знакомый капитан второго ранга, он окончил ленинградское военно-морское училище. Так он рассказывал, что во время парадов, посвящённых Дню Победы, всё училище (хочешь, не хочешь – обязательная программа, причём не в гидрокостюмах, а в трусах и майках - белый верх, чёрный низ) участвовало в заплывах по Неве. Согласитесь, не самое жаркое время года, ещё лёд не везде сошёл… И, конечно, сдавали всякие нормы ГТО, и плавание в том числе… Но, с другой стороны, чего в жизни не бывает? Встречаются же не оперирующие хирурги, осёдлые туристы, есть даже сухопутные моряки, почему не быть морякам, не умеющим плавать?

У моряков есть ещё национальная морская игра – перетягивание каната. Отдыхали мы на военной турбазе, а там, в числе прочих проводится соревнование по перетягиванию каната. Было у нас в группе два морячка. Мы их почти не видели. Из номера они выходили только за водкой. Неказистые такие морячки, метра по полтора ростом. Но на перетягивание каната мы их всё-таки уговорили прийти. Морячки прониклись и подошли к “канату” с полной ответственностью. За канат нас держалось человек, примерно, десять. Выглядели мы как глисты в проруби. Молодые, субтильные, вес у самого тяжёлого около 70 кг.

Морячки сделали расстановку по канату по какому-то им одним ведомому принципу и провели инструктаж:

- Главное, держимся за канат, и не падаем, а когда мы скомандуем, все, дружно смещаемся вправо, и волочём соперников в море.

Хороший инструктаж. Оптимистичный инструктаж. Он вселил в нас уверенность в победе, поднял боевой дух, но, когда мы увидели наших оппонентов, пыл и спесь в нас поубавились. Одна масса (тоннаж) на том конце каната была вдвое больше. Но наши морячки были невозмутимы и уверены в победе, действовали по-суворовски, “не числом, а умением”. Что они только на этом канате не вытворяли, прыгали, дёргали его в разные стороны, в конце концов, ввели наших противников в диссонанс и они, как снопы, попадали в песок… Прозвучала команда. И мы, как и предсказывали морячки, утянули весь этот коллектив в сторону моря. Точно также поступили и со следующими претендентами на победу и завоевали первое место. На награждении все недоумевали, как мы, команда “хлюпиков”, смогли выиграть это соревнование.

- Саша, ты, почему никогда не купаешься, не загораешь?

- Я море, во-первых, не люблю (каково?), а во-вторых, если честно, я и плавать-то не умею.

- Как так?

- А зачем? С лодки всё равно не выплывешь.

Саша служит штурманом на атомной подводной лодке. Он приехал на турбазу “Красная поляна - Кудепста” в отпуск. Отдыхает, не выходя из баров и ресторанов. На пляже практически не появляется. В ресторане оркестру (ансамблю) заказывает одну и ту же песню “Я пью до дна за тех, кто в море…” Макаревича, платит по десять рублей за каждое исполнение. Уезжая с турбазы, утомлённым водкой и женщинами, бледно-зелёным и худым, он заявляет: “Хорошо отдохнул. Пропил две “Волги”.

В тот год ходили мы по чудеснейшему маршруту на озеро Рица, жемчужину Кавказа, как его называют. Там бесподобные места, разнотравье, разноцветье, неповторимые цветочные ароматы. Листья “мать и мачехи” размером с зонтик, чернику собираешь, не на карачках, как в Карелии, а вставая на цыпочки. Черничины размером с вишню. И весь маршрут проходит вдоль минеральных нарзанных источников. А на перевале, на высоте, примерно, три тысячи метров, мы встретили поляну, заросшую черными тюльпанами. Представляете, какое чудо, и это в августе-месяце. Шли мы вдоль реки Мзымты, начинается она в озере Малый Кардывач, а впадает в Чёрное море в районе Адлера. К Кардывачу мы подошли накануне праздника дня ВМФ, встали лагерем, разбили палатки и начали праздновать. Ведь зачем откладывать на завтра то, что можно начать праздновать уже сегодня. Все, кто не моряки, праздновали формально, а уж Саша, штурман АПЛ и Серёжа морской артиллерист, подошли к этому процессу творчески и неугомонно, начав с водки и через чачу перейдя на спирт, что не замедлило сказаться на их утреннем самочувствии. Утром, совершенно стеклянные, оловянные и деревянные, они замыкали нашу походную кавалькаду, еле плетясь на заметном удалении от основной группы. Целью нашего похода был малый Кардывач, изумительнейшее ледниковое озеро. Озеро это “мёртвое”, вода в нём практически дистиллированная, и безумно чистая, прозрачней просто не бывает, виден каждый камушек на дне, не смотря на значительную глубину. Мзымта вытекает из него пяти-, семиметровым водопадом, продолжая свой путь к Чёрному морю, для форели этот водопад непреодолим. И, самое главное, вода в этом озере, даже в самую лютую жару, не прогревается выше 4-х градусов.…Всю эту информацию нам рассказал инструктор Коля во время коротких привалов-перекуров. Рассказал он также про казнаковую гадюку (названную по имени её изобретателя - Казакова), которая водится в этих местах и является одной из самых ядовитых змей. Про то, как такая гадюка укусила однажды одного из инструкторов, а он на глазах у опешившей группы отрубил себе палец ножом, спасая жизнь. Было ещё много интересных рассказов. Но всего этого не слышали ни Саша, ни Серёжа, далеко отставшие от основной компании и еле передвигающие ноги. Страдающие “от жары, от злого зноя”, умирающие от жажды и похмелья… И, вдруг, перед ними открывается зеркальная гладь волшебного, сказочного озера, манящая живою влагой и прохладой, эдакий оазис и чудотворный родник посреди каменного плато. Нашим морячкам как будто кто-то сил и энергии прибавил. Они, как гонимые сайгаки, поскакали к озеру, раздеваясь на ходу и сбрасывая с себя одежду, обгоняя всех нас, и не слыша предостерегающих криков инструктора. Со всего размаха прыгнули они вниз, с крутого берега в объятья “желанного озера”… Эффект был потрясающим. Ребятам перехватило дыхание, свело ледяной судорогой грудную клетку и конечности. Серёжа, бесплодно хватая воздух ртом, кое-как выбрался на берег, цепляясь за камни скрюченными пальцами, а Саша просто пошёл ко дну, конвульсивно дёргая руками. Но мы подхватили его и вытянули из ледяной ловушки. Ещё больше часа Саша сидел на горячем камне, икал, дрожал, трясся и никак не мог согреться, не понимая, почему может быть такая студёная вода на юге при сорокаградусной жаре…

ДЕТСТВО БОСОНОГОЕ МОЁ ПОМНИТ…

Челябинск-№, городок, в котором мы жили, располагался на берегу красивейшего озера. Чистое, прозрачное, светлое, бездонное. Озеро называлось Синара. Было оно огромным, почти безбрежным. Заключено было в высокие скалистые берега, поросшие корабельными соснами. В нём водилось несметное количество раков и различной рыбы. Я обожаю раков. А отец мой не ест никаких ракообразных. Говорит, что видел в детстве, как раки обгладывали мёртвую собаку, и это зрелище на всю жизнь у него вызвало отвращение. Подумаешь, какой нежный. И это человек, который, якобы голодал и питался картофельными очистками. С отцом мы часто ездили вместе на рыбалку. Он пристёгивал к велосипедной раме байковое одеяло двумя кожаными ремешками, к раме же приторачивал удочки, сажал меня впереди себя, и мы ехали ловить рыбу. Останавливались лишь накопать червей и, затем, продолжали свой путь. Ловили, в основном, чебака, так на Урале называют плотву. Чебак там крупный и жирный и сладкий, сладкий. Ловили на червя или на хлеб. Ловил, конечно, больше папа, я же наблюдал за процессом со стороны, но, иногда и сам держался за удочку и восторженно радовался, если удавалось вытащить рыбку. Если я перегревался на солнце, у меня из носа текла кровь. Отец укладывал меня на траву, на одеялко, прикладывал к переносице мокрый и холодный носовой платок и, вскоре, кровотечение останавливалось. Вообще, в детстве со здоровьем было что-то не совсем ладно. То кровь из носа пойдёт, то среди ночи ноги заболят. Я плачу от боли и беспомощности. Придёт папа, разотрёт мне ноги шерстяной варежкой и спиртом, наденет шерстяные носки. Боль уйдёт, и я усну спокойно. Кстати, я, и будучи взрослым, часто спал в шерстяных носках, боясь, видимо, этих детских ночных болей. Ещё мне как-то не везло с травмами. Я достаточно часто падал, ударяясь головой, набивая синяки и шишки. Как-то мне разбили голову камнем. Я пришёл домой окровавленным, чем до смерти напугал маму. Мама отвезла меня в травмпункт, где рану на голове пришлось зашивать. В гостях у бабушки мне на голову упала картина, оставив рубленую рану на лбу. Упав с “гигантских шагов”, помните, был такой дворовый аттракцион: к верхушке столба крепилось колесо, к нему привязывались канаты, к ним – хомуты, нужно было сесть в хомут, залезть в него одной ногой, потом бегать по кругу, отталкиваться от земли и делать гигантские шаги, я сломал руку. Несколько месяцев ходил в гипсе с рукой на перевязи, будто раненый красноармеец.

Отдыхая в Белгороде, попал под мотоцикл, получил тяжелейшее сотрясение мозга, какое-то время, пролежав без сознания. Однажды весной провалился под лёд, спрыгнув с пирса. Меня вытащили подоспевшие рыбаки. Причём я не пошёл сразу домой, а несколько часов пытался обсушиться у костра. Как-то был склонен к травматизму, особенно черепно-мозговому. Поэтому, наверное, и вырос таким “дураком” или “дурачком”, как вам больше нравится.

Однажды родители купили мне комбинезон. На молнии и с капюшоном. Было мне два годика, может чуть больше. Я, видимо, вообразил себя в этом комбинезоне водолазом, Жаком Ивом Кусто или Майолем. Первое, что я сделал, выйдя из дома, это спрыгнул в яму покрытую коркой льда, решив испытать водонепроницаемые свойства новой одежды. Мне почему-то казалось, что мой замечательный комбинезон не может ни промокнуть, ни испачкаться. И тут же провалился по самый подбородок. Подоспевший отец вытащил меня из ямы, но прогулка или поход в гости были сорваны. Меня отвели домой, вымыли, переодели и наказали. Да только что толку…

В нашем дворе обитало много разновозрастных мальчишек. Гуляли, играли и развлекались мы, как правило, вместе. Мальчишки постарше никогда не прогоняли нас, малышню. И мы везде и всюду ходили и бегали огромной разновозрастной ватагой. Тушили лесные пожары - ежегодное уральское бедствие. Совместно обсуждали различные вопросы, в частности вопросы деторождения. Наши родители наивно полагали, что мы имеем какое-нибудь примитивное представление о том, откуда берутся дети. Например, “находятся в капусте или покупаются в специальных магазинах”. На самом деле мы имели об этом абсолютно реальное представление. И не только слышали об этом, но и видели на картинках и фотографиях. Я также знал много нецензурных слов, выражений, песен и стихов. Но никогда не употреблял их в присутствии родителей. У нас было мальчишечье табу. Взрослым этого знать не надо. И этот запрет свято соблюдался. Мы вместе играли в различные игры, в “штандр”, “вышибалы”, “чижа”, “протри штаны”, “ножички”, “лунку” и прочее. Вместе бегали на озеро купаться. Я никогда не информировал родителей о том, куда пошёл, просто уходил и всё. Причём, мог уйти, как с ребятами, так и в полном одиночестве. Мне нравилось бродить по лесу, напевать песни, передумывать свои нелёгкие детские думы. На весенних полянках, когда снег только-только сошёл, я собирал прошлогоднюю бруснику. Она была удивительно вкусной. А летом находил в лесу и тоже ел саранки. Не удивляйтесь, есть такое растение – саранка. Оно съедобное. В средней полосе не растёт, а растёт на Урале, в Сибири и тундре. Это небольшое, луковичное растение. Тонкий стебель, сантиметров тридцать – сорок, на верхушке несколько растопыренных листьев, очень похоже на маленькую пальмочку. А в земле крупная луковица, жёлтого цвета, с мясистой, сладкой мякотью. Что самое интересное, я совершенно не боялся ни потеряться, ни заблудиться. Не знаю, как, но я совершенно свободно ориентировался в лесу, даже когда уходил очень далеко.

А я уходил. Иногда встречал в лесу охотников, сидящих у костра и пьющих водку, грелся “у чужого огня” и с интересом слушал их охотничьи рассказы и разглядывал подстреленных гусей. Ходил, навещал “знакомых” собак. Прикармливал их и гладил сквозь решётку. В загородной зоне были расположены многочисленные вольеры, как гаражи сегодня, в которых содержались собаки различных пород, в основном охотничьи. Особенно мне нравился шотландский сеттер. Красивого, медного окраса, с отливом, отличной статью, прямым, как палка, лохматым хвостом и висячими ушами. Шотландский сеттер долгое время был для меня идеалом собаки.

Однажды мы с пацанами пошли купаться на озеро. Было мне около шести лет. Мальчишки постарше разделись и поплыли к затопленной огромной кабельной катушке. С неё можно было нырять. Я, совершенно не задумываясь, разделся и последовал за ними. Так я, сам того не понимая, научился плавать. Просто поплыл, совершенно инстинктивно. Просто повторяя действия старших ребят. Несколько лет спустя, уже, когда мы переехали в Подмосковье, отец предложил пойти с ним на речку.

- Пойдём, я тебя плавать научу.

- А я умею. Ответил я ему.

Папа был очень удивлён, но я ему продемонстрировал своё умение, переплыв речку Десну туда и обратно.

У меня в детстве была какая-то непреодолимая тяга к животным. Я готов был подобрать на улице и принести домой любую скотинку-животинку, естественно, не спросив родителей. Как-то принёс домой и выпустил в квартире огромную лягушку. Она до полусмерти напугала мою маму, выпрыгнув из-под дивана, где извалялась в пыли и нитках и превратилась в непонятное лохматое чудище. В другой раз принёс домой голубя, птенца, и поместил его жить на шкаф в обувной коробке. Мама всю ночь не спала, испуганно прислушиваясь к неизвестно откуда раздававшемуся шуршанию. Причём, если включала свет, шуршание прекращалось, как только выключала и ложилась в постель, всё начиналось снова. Невольно поверишь в приведений.

В Белгороде, когда отдыхал у бабушки с дедушкой, наловил полную майонезную банку божьих коровок, принёс в дом и выпустил.… Более пятнадцати лет, каждую весну божьи коровки выползали из всех щелей, заполоняя стены и окна. Каждую весну, на протяжении многих лет эти коровки напоминали старикам обо мне.

- Вон, Андрюшкины божьи коровки выползли. Как-то там наш Андрюша? Скоро приедет…

Их пытались вывести, посыпая всякой дрянью. Но они были неистребимы. Зато, в квартире не водились ни моль, ни тараканы. Никогда.

В дом я носил тритонов и ящериц, бабочек и мотыльков, жуков и богомолов, стрекоз и медведок и, конечно, различных птиц, ёжиков и котят…

В девятилетнем возрасте я уговорил отца зайти в зоомагазин. Была у меня такая мечта. Мне не верилось, что животных продают в магазине. Я десятки раз бывал в зоопарке, а вот в зоомагазине…

- Пап, давай зайдём, мы только посмотрим и всё.

Через полтора часа мы с ним приехали домой, в коробке мы привезли двух утят. Мама нас спросила: “Вы что, сумасшедшие?”. Но поделать ничего уже было нельзя. Утки остались у нас жить. Не на улицу же их выкидывать. Они были очень красивые, ими невозможно было налюбоваться. Поросшие насыщенно жёлтым, почти оранжевым, пухом с ярко красными клювами и лапками. Одного назвали Шустрик, другого Мямлик. Они росли с невероятной быстротой, громко галдели, крякали и хлопали крыльями. Гадили, словно комбинат по производству удобрений союзного значения. Я не успевал за ними прибирать. Вонища стояла жуткая. Раз в день я в корзине выносил их погулять и поплавать в небольшом овраге, заполненном водой. Там они ныряли и ловили головастиков. Весь пух из них постепенно повылезал, и они превратились в огромных, белых, инкубаторских уток. Мы были вынуждены отдать их знакомым в деревню. Там они росли до осени. А потом их съели, зажарив с черносливом. Об этом мне рассказали родители. Я плакал…

После уток я завёл хомячков. Причём, как мы их не выбирали (по половым признакам), выбрали двух самцов, но это выяснилось, когда они стали взрослыми. Хомяки были удивительными, совершенно ручными и игривыми. Никогда бы не поверил, что они могут так играть и развлекаться, если бы не видел это собственными глазами. Они качались на занавесках. Причём, совершенно осознанно. Один из них разбегался, подпрыгивал, цеплялся зубами за штору и раскачивался, потом спрыгивал. Эти же действия повторял другой. Причём они строго соблюдали очерёдность. Иногда они забирались под шкаф. В этом случае я привязывал к нитке кусочек моркови, забрасывал, как удочку под шкаф. Хомяк вцеплялся в морковь зубами, а я вытаскивал его, как пойманную рыбу. Затем отпускал, и всё повторялось сначала. Если мне хотелось устроить между ними схватку, я бросал в клетку один кусок, либо моркови, либо яблока. И они отчаянно боролись за обладание им. Хомяков постигла трагическая участь. Поскольку они вели свободный образ жизни, бегали по всей квартире, то один свалился с балкона, и его расшибленное тело съела кошка, второй забрался в мусорное ведро и был сброшен мамой в мусоропровод. Она его заметила, когда уже перевернула мусорный бак. Хомяк вылетел в трубу.

Отец вечерами вслух читал мне книги. Много разного. И Михалкова, И Чуковского, и Катаева, и Полевого, я Яна, и Носова. Но, почему-то, полюбились и запомнились больше всего рассказы Бориса Житкова.

……………………………………………………………

Врачом я хотел стать уже давно, уже лет с тринадцати. Но никак не мог вслух выразить это желание. Стеснялся. Потому что все врачи, с которыми я сталкивался в жизни, были женщинами. Я посещал поликлинику, лечил свой хронический тонзиллит, делал различные прогревания, ингаляции и прочие УВЧ. И, естественно, думал, что врачевание это женское дело…

Мне исполнилось 14 лет. Родители отправили меня в пионерский лагерь “Голубое”, недалеко от Зеленограда. Отправка была от ДК возле площади Курчатова. Там я познакомился с Димой Фроловым и его папой. Димин папа нас провожал, фотографировал, на прощанье пожал наши руки, пожелал хорошего отдыха. Он мне очень понравился. Симпатичный, приятный, общительный человек и без всякого взрослого выпендрёжа. В автобусе я спросил у Димы, кем работает его отец. Он врач, ответил Дима. Как врач? Его внешний облик никак не вязался у меня с представлением о врачах. – Работает хирургом в 67 больнице. Я был поражён. Потом задумался. Я решил стать врачом. Но своё решение озвучил только два года спустя.

ДОРОГИЕ МОИ СТАРИКИ

Бабушка сломала шейку бедра. Об этом мне сообщил по телефону дедушка. Было ей далеко за восемьдесят.

Оперировать в пермской городской больнице её отказались, чем я был озадачен и удивлён. Перелом шейки бедра, это сугубо старческий недуг. Косточки у стариков становятся хрупкими, а шейка бедра, особенно. Она ломается, просто при переносе тяжести тела на одну ногу, без какой-то дополнительной нагрузки, например, при спуске по лестнице. Оперировать таких пациентов нужно обязательно, несмотря на возраст и сопутствующие заболевания, подчёркиваю, обязательно. Потому что операция – единственный шанс спасти им жизнь. На операционном столе он (такой пациент), может быть, и умрёт, что, в принципе, сомнительно. А без операции умрёт точно. Сляжет и умрёт. Операция остеосинтеза шейки бедра проста и кратковременна. Через большой вертел бедренной кости, в шейку бедра вколачивается трёхлопастный гвоздь. И всё. На следующий день эти пациенты ходят, причём самостоятельно. Поэтому я и был удивлён. Тамошние врачи либо дураки, либо перестраховщики, либо вымогатели. Ну, да бог им судья…

Бабушку выписали домой. Но бабушка Вера была закалённым человеком. Характер у неё был железный. Её не могли сломить ни болезни, ни войны (всю войну 41-45г. справлялась одна с тремя детьми на руках), ни потеря близких (старшая дочь, Римма, погибла в автокатастрофе в начале 50-х на Ленинском проспекте, она училась в институте лёгкой промышленности, что у метро “Шаболовская”). Она, движение и жизнь были неразделимы. Бабушка была маленькой, худенькой, крайне миниатюрной женщиной, ростом всего 148 см, таких можно вместо статуэток на телевизор ставить. Она была очень юркой и подвижной, даже суетной. Она не могла никогда сидеть на месте, делала всё быстро и споро, всё в её руках “горело”. Она была полной противоположностью дедушки Ильи, тот был крупным, грузным, рассудительным и неторопливым. Гастрономические пристрастия у них были тоже различные. Бабушка обожала селёдку с луком, всё обильно солила и перчила (в своей тарелке, естественно), поливала постным маслом, не употребляла молока и, вообще, чего-то молочного. Очень любила окрошку с кислым (вырви глаз), окрошечным квасом. Дедушка же любил пироги, лепёшки и прочую выпечку, различные молочные каши, но более других манку и “горошницу”, гороховую кашу. Кстати, я за всю свою жизнь больше нигде её не едал, кроме как в доме у бабушки.

Бабушку Веру выписали домой, но она и не думала ложиться и, тем более, умирать. Она тут же встала на костыли, самостоятельно передвигалась по квартире, делая всю, привычную для неё, домашнюю работу. Прибиралась, готовила, стирала. Спустя несколько месяцев, перелом сросся, сам собой. Небывалый случай в истории медицины. Бабушка переключилась с костылей на палку, но, в основном, забывая про неё, перемещалась без всяких приспособлений. Вот это любовь к жизни! Вот это привычка жить активно, ощущать себя нужной и незаменимой.

В 1958 году, когда только-только появился на свет я, у бабушки Веры обнаружили рак молочной железы. Крах, трагедия, конец света! Но, как оказалось, не для бабушки. Её прооперировали, сделали мастэктомию, - удаление молочной железы, большой и малой грудных мышц, подмышечной жировой клетчатки с лимфатическими узлами. Большая, сложная, травматичная, “калечащая операция”. Провели также химио- и лучевую терапию. Дедушке сказали, что проживёт она максимум пять лет (это очень хороший результат по онкологическим меркам). И с 1962-1963 годов вся наша половозрелая родня начала жить в ожидании смерти. Ужас…

Но прошло пять лет, шесть, десять…

Про онкологическое заболевание Веры Лонгиновны все потихоньку забыли. Оперировал её Александр Лурье, в будущем известный онколог, доктор медицины, профессор.

Умер Лурье в 1984 году во время совместного Московского Съезда хирургов и анестезиологов-реаниматологов, который проходил в институте им. Вишневского, на Добрынинской. Он сидел в президиуме и, вдруг, упал со стула и умер (или наоборот, умер и упал). Что интересно, никто даже не пытался оказать ему помощь, провести реанимационные мероприятия. Хотя сидели вокруг светила советской медицины. Могли бы, по крайней мере, устроить “показательные выступления”. Ведь в зале присутствовали и молодые, начинающие врачи и студенты. Так нет. Просто вышли санитары, взяли его тело за руки и за ноги и вынесли со сцены. Мне от этого зрелища стало очень грустно…

Дедушка, Илья Григорьевич, имел ироничный, оценивающий взгляд на жизнь. Над людьми он всегда слегка подтрунивал. Как-то у него случился приступ почечной колики. Вызвали скорую помощь, поставили диагноз острого аппендицита, увезли в клинику, а там прооперировали, удалив аппендикс. Месяца два спустя у дедушки повторился приступ почечной колики. Вызвали скорую. Когда деда осматривал врач, старик прикрыл ладошкой рубец и услышал диагноз из уст молодого эскулапа, - у вас аппендицит, нужно оперировать. – А мне уже один аппендикс удалили, - с лукавыми искрами в глазах и насмешкой в голосе парировал дедушка, - двух-то не бывает. Ко мне дедушка Илья часто обращался с медицинскими вопросами. И всегда говорил, - ты не умничай, не употребляй много специфических терминов, разговаривай с людьми просто, доступно и понятно. Если ты чего-то не знаешь, так и скажи, не пытайся пустить пыль в глаза, и, тем более, советовать всякую ахинею… Я это запомнил на всю жизнь…

Дед очень много читал, практически не выпускал книгу из рук, знал практически всё и обо всём. Бабушка Вера всегда, всю их совместную жизнь, пыталась подловить его на незнании чего-либо. Вычитает или услышит какое-нибудь незнакомое слово или термин и бежит к нему, - дед, а дед, что это такое? Он ей отвечал. А бабушка тут же залезала в толковый словарь, сверять его показания со словарным толкованием. К её “разочарованию”, дедушка всегда оказывался на высоте. Последние годы жизни, примерно лет пятнадцать бабушка очень плохо видела, к тому же у неё удалили один глаз в связи с глаукомой и выраженным болевым синдромом. Но она не переставала читать и смотреть телевизор, используя огромных размеров линзу. Смотреть на неё было очень смешно. Она косила взгляд чуть в сторону, мимо катаракты, глаз при этом казался невероятно большим и посторонним. Как будто огромный циклопий глаз вставили моей бабушке, и он занимал больше половины лица. А бабушка при этом походила на какое-то неземное, скорее морское чудище.

- Как быстро промчалась жизнь, - говорил мне дедушка Илья, когда бабушка уже умерла. А ведь старики прожили огромную, насыщенную жизнь. Они родились в начале двадцатого века, а умерли уже в его конце. Все события этого века прошли у них на глазах. И первая Мировая война, и Октябрьская революция. Гражданская война, голод и разруха. Коммунистический террор и Великая Отечественная война, оттепель и застой, перестройка, переделка, перестрелка. Афганская и Чеченская войны. Распад Советского Союза. Причём, в событиях первой половины века Илья Григорьевич и Вера Логиновна участвовали более чем активно. Бабушка была одной из первых комсомолок. А дедушка, уже пятнадцатилетним, повесил винтовку на плечо, участвовал в установлении советской власти и раскулачивании. Два старших брата дедушки погибли на Империалистической. Родился дед в 1904 году, 1 августа, в Ильин день. В Вятской губернии, ныне Кировской области, в городке Малиж. Окончил гимназию. На дальнейшее обучение его не приняли (и так шибко грамотный), потому что была такая директива при советской власти, - “выпускников гимназии учиться - не принимать”. В дальнейшем он всю жизнь занимался самообразованием. Занимал различные руководящие посты в банковском деле и считал себя “практиком”. Существовал ранее такой термин. И “практики” очень ценились существующей властью. Бабушка же родилась в селе Великом, Ярославской губернии, Гаврило-Ямского уезда. Тоже имела гимназическое образование, но скрыла это, в результате чего была принята на РАБФАК, окончила курсы сестёр милосердия и стала медсестрой. В Великом они и познакомились, когда дед служил в армии (служил он писарем, так как писал очень грамотно и обладал красивым каллиграфическим почерком). Там он организовал библиотеку, подобрал прекрасные книги и создал картотеку… В 1928 году у них родилась первая дочь, Римма. В тридцатом году дед вступил в партию, но подвергся гонениям, (кто-то наклепал на него, что он поповский сын, хотя это, возможно, и не соответствует действительности), и дед с семьёй уехал в Свердловск.

На похороны бабушки я приехать не смог, потому что узнал о её смерти только на четвёртый день. Я взял билет до Перми, и через сутки, поздно вечером, приехал домой к деду. Там был и мой отец. Несколько часов мы просидели втроём, последние Дербиловы из нашей семьи. Представители разных поколений. Деду 92 года, отцу 62, мне 37. Потом отец лёг спать, и ночь мы досиживали вдвоём с дедом. Я потихонечку пил водку, а дедушка, ударившись в воспоминания, рассказывал о том, как они с Верой познакомились, поженились, наплодили детей, как и чем жили. Умерла она тихо и незаметно. Повторно сломала шейку бедра, слегла и…

- Я её кормлю манной кашей с ложечки, и, вдруг, смотрю, кашу-то Вера не глотает. Я кашу в рот засовываю, а она вываливается. Пригляделся, умерла моя Вера…

Мы просидели до утра, потом легли на пару часов. Меня разбудил голос деда. Он спрашивал у моего отца, указывая на меня, спящего на раскладушке, - Вадим, кто это? – Как кто? Это Андрюша. – Да? А когда же он приехал? – Вчера ещё. Вы же с ним всю ночь просидели. – Надо же. А я запамятовал. Видимо заспал…

Год спустя, умер и дедушка. Похоронили его на левом берегу Камы, на кладбище, рядом с любимой супругой. Похороны прошли торжественно и чинно. Было отделение почётного караула, последние почести, награды на подушке, салютационная стрельба. Представители военкомата и совета ветеранов произносили траурные речи…

Мы с отцом не плакали. Но было тоскливо-тоскливо. Во влажных глазах отца читалась глубокая печаль и скорбь. Ещё одним хорошим Дербиловым на земле стало меньше…

XXI ВЕК

О двадцать первом веке я впервые задумался, когда мне не было ещё и десяти лет. Примерно в 1967 году, видимо на десятилетие со дня свадьбы моих родителей. Илья Григорьевич и Вера Логиновна, мои дедушка и бабушка, преподнесли в подарок родителям пачку облигаций послевоенного Государственного займа. – Возьмите облигации. Погашение их будет происходить в двухтысячном году. Мы-то уж не доживём, а вы…

- Пап, да мы-то тоже не доживём, разве, что Андрей…

Господи, подумал я, ведь мне, наверное, тоже не дожить до двухтысячного года. Как это далеко. Когда это будет. И будет ли вообще, учитывая тревожную международную обстановку, холодную войну, окружение злых, жестоких и коварных империалистов. А если вдруг и доживу, то буду глубоким стариком, и будет мне аж сорок два года…Трудно такое даже представить.

……………………………………………………………

Дедушка умер в 1996 году, четыре года не дожив до нового века. А мне сегодня всего сорок шесть лет. И стариком я себя не чувствую. И могу с уверенностью сказать, что в сорок шесть лет жизнь только начинается…

УЧЕНЬЕ - СВЕТ

- Р-р-робер-р-рт, посмотр-р-ри, что у меня на хвосте твор-р-рится.

- Лёня, отстань, я занят.

- Р-р-роберт, посмотр-р-ри, что у меня на хвосте...

- Лёня, отстань, не до тебя..

- Р-р-роберт, посмотр-р-ри…

- Да пошёл ты на х…

- А вот хамить не надо…

Это диалог двух анестезиологов, стоящих перед распятым на операционном столе трёхмесячным телёнком. Они готовят его к операции по пересадке искусственного сердца. Одного зовут Роберт Манганезов, он азербайджанский еврей, стоит в изголовье, интубирует трахею, проводит искусственную вентиляцию лёгких. Его оппонента звать Леонид Штурман, он наш московский еврей, колдует между задних ног телёнка, накладывает артериально-венозные шунты, готовится к подключению АИКа (аппарата искусственного кровообращения). Они интеллигентные люди, давно дружат, всегда помогают друг другу и поэтому слышать из их уст ненормативную лексику особенно смешно…

Операционную сестру зовут Серафима Павловна. Это тихая, спокойная женщина лет пятидесяти. Она участвует во всех операциях, которые проводит Валерий Иванович Шумаков, молодой профессор, тогда ещё директор лаборатории искусственного сердца и трансплантации органов. Мужик невероятных размеров, с пальцами, толщиной с ливерную колбасу по 40 копеек, как он ими управляется, непонятно, могущий выпить залпом две бутылки коньяку… Он приезжает, шумный, громогласный, раздраженный, недовольный всем и вся. Серафима Павловна надевает на него резиновые перчатки, они не налезают, рвутся…

- Симка, блядь!!! Кричит Шумаков, бросает перчатки в раскрытую уже грудную клетку телёнка и выходит из операционной. Эксперимент закончен.

Лёня с Робертом отключают аппаратуру, мы относим телёнка в подвал в импровизированный телячий морг…

Почему в эксперименте используются трёхмесячные телята? Очень просто, они весят от 70 до 100 кг и размер сердца и сосудов у них такой же, как у человека…

Мы – это Женька, Игорь и я. Мы лаборанты, как звучит, - мы лаборанты. И наши обязанности заключаются в кормлении телят, уборке их территории, подготовке телёнка к операции. Мы, по очереди или по жребию, делаем внутримышечные инъекции морфия, льём эфир на марлевую салфетку, положенную на нос, пока телёнок не уснёт (телята у нас Гришки, телочки Машки), затаскиваем бессознательное тело на операционный стол, бреем грудную клетку, области паховых складок. Ещё ездим на таганский мясокомбинат за кровью (попутно там всегда обедаем, вкусно и питательно и всего за 10 коп.) Ходим за баллонами с кислородом. Ходим в виварий за кормом. Носим телятам сено, пшеницу, овёс, молоко, морковь, капусту и хлеб. Учимся жизни.

Учат нас все, кому не лень, от профессоров и докторов до наших коллег лаборантов. Лаборанты Гена, Саша и Серёжа, видавшие виды лаборанты. Они работают уже лет по пять, бессильные поступить в институт, но делающие ежегодные попытки. Они любят выпить, а кто не любит. Давно вышли из доверия, их никто не посылает ни за кровью, ни за кислородом, а посылают совсем в другое место, потому что они делают что-либо, только за спирт… Нас они учат тому же самому и, хотя нам совесть и воспитание не позволяют, мы через какое-то время сдаёмся. Дедовщины ведь никто не отменял. И, в очередной раз, когда Роберт посылает нас за кислородом, мы требуем “рыжик” - двухсот пятидесяти граммовая мерная бутылочка с рыжей резиновой пробкой, отсюда и название (якобы та доза, которую просит раздатчик кислорода, а вообще-то стандартный объём при оплате чего угодно). Роберт обзывает нас бездельниками, дает по пинку под зад, говорит, чтобы мы летели мухой и без кислорода не возвращались. Без кислорода жизнь, как и все прочие эксперименты не возможна. Мы уходим на задворки и курим минут тридцать. Лаборатория наша расположена в двухэтажном коттедже жёлтого цвета на улице Погодинской, прямо за домиком Погодина и задними окнами глядит на забор иракского посольства. На пространстве между коттеджем и забором растут клёны, стоит лавочка (уютное и укромное местечко), там-то мы и скоротали время. А через полчаса возвратились с пустыми руками, безапелляционно заявив, что без спирта никакого кислорода не будет… Эксперимент под угрозой. Разъярённый Роберт, брызгая слюной и, обещая написать нам отвратные характеристики для поступления в институт (в то время характеристика была обязательным компонентом, ты без характеристики просто не человек, а так, недоразумение), побежал жаловаться Ефиму Шелиховичу Штенгольду, доктору медицинских наук, возглавлявшему одно из подразделений лаборатории. (Он погиб в 1982 году в автокатастрофе во Владимирской области вместе с руководителем моей первой врачебной практики Юрием Сиземовым и заведующим хирургическим отделением в ЦРБ города Петушки по кличке “Бурнаш” и отчеству Кузьмич). Штенгольд вызвал нас, а мы наклепали на Роберта, что он шантажирует нас характеристиками, занимается рукоприкладством, и, вообще, эксплуатирует детский труд, заставляя таскать неподъёмные баллоны, каждый весом не менее ста кг, а замечу, что нам только по семнадцать лет. Добавляем что-то про нецензурный мат, которым нас кроет Роберт, про то, что мы самые бесправные и не виноваты, что так устроен мир, что в нём без спирта шага не сделаешь. Ефим Шелихович вызывает Манганезова на ковёр и, через 10 минут, весь пунцовый, Роберт выдает нам заветный “рыжик” с шипением:

“Ну, бездельники и трусы, я вам дам характеристику”.

Кислород на месте, эксперимент можно начинать…

- Бросай всё, на тебе заявку, накладную, бери машину и срочно на мясокомбинат за кровью.

Валерий Иванович должен приехать, будет оперировать. Гришка в стойле, кислород заряжен, ножи наточены, у всех предоперационный зуд и суета, эксперимент штука ответственная. Ноги в руки и поехал. Кровь нужна для того, чтобы заправить АИК. У нас договор с мясокомбинатом. При мне две десятилитровые банки с притёртыми пробками, два флакончика с цитратом натрия (тогда консервацию крови им проводили).

При въезде на мясокомбинат нас взвешивают вместе с автомобилем (кстати, на выезде тоже, плюс досмотр), пропускают. Дальше я иду пешком. Вонища, не нарадуешься. Коровьи шкуры лежат вдоль дороги огромными кучами, с двухэтажный сарай и распространяют тошнотворно-сладкий аромат (иди на запах). До бойни мне предстоит пройти через бетонно-кафельный загон с бесчисленным голодным и неприлично тощим коровьим поголовьем. Чтоб они не затоптали, меня вооружают полутораметровой палкой, но пользоваться ею не приходится, коровы ошалело расступаются, уступая мне дорогу, в глазах у них написан ужас неотвратимой смерти. Меня берёт оторопь, но я иду…

Корову-донора загоняют в тесное стойло. Ей не развернуться. Привязывают голову к боковой стойке, ловко втыкают в ярёмную вену иглу с палец толщиной и шлангом на конце, и потекла кровушка в банку, в которую предварительно добавлен цитрат (моя задача аккуратно взбалтывать банку, чтобы кровь, перемешиваясь с цитратом, не свернулась, но и не подверглась гемолизу).

Кстати, всех коров перед смертью обескровливают, до тех пор, пока они от слабости на коленки не упадут, а затем палками гонят на убой, как их забивают, я не видел. Не могу и не хочу на это смотреть, говорят электричеством. Представляете, электрический стул для крупного рогатого скота? Куда там американам. И есть на комбинате должность, называется “БОЕЦ СКОТА”. Во, бля работка, ёлы-палы…

От всего увиденного аппетит волчий, не стать бы вегетарианцем, и, несмотря на то, что меня ждут в лаборатории (мало ли: “скорей-скорей”, не блох ловим), я иду в столовую. Война войной, обед по распорядку…

Возвращаюсь в лабораторию, там дым коромыслом, запах жареного мяса, пьянка в полный рост. Шумаков позвонил, что приехать не сможет, оперируйте, мол, без меня. А эти экспериментаторы, вот суки, и рады… Гришку укокошили, разобрали по косточкам, мясо разложили по пакетам, рассовали по портфелям, а что не влезло, сварили и пожарили прямо здесь. Казённый спирт – рекой, кровь в унитаз (“не пропадет ваш скорбный труд”, дорогой Андрей Вадимыч). Все пьяные, счастливые, рожи сальные.

Во, эксперимент. Сожрали Гришку… А формальности соблюли, заполнили операционный журнал, напечатали протокол операции и Шумакову отчитались. Списали Гришку подчистую. Хирургия…

Женька, Игорь и я, весёлые, молодые, задорные, всё у нас, как говаривала Раневская, спереди. Мы мечтаем стать врачами. Забегая вперёд, скажу, что стали, все трое, в один день и час, одновременно закончив один институт. Мечты, мечты…Мой непосредственный руководитель, Зубарев Всеволод Артемьевич, написавший первую в СССР докторскую диссертацию по искусственному сердцу, сделавший своими руками первую функционирующую модель этого сердца, до войны он был слесарем на инструментальном заводе, а всю войну отлетал лётчиком-радистом, сегодня забытый богом и людьми, потихоньку спивающийся человек, говорит: “Зачем тебе эта медицина? Вот я бы, если б начать жизнь сначала, в медицину б точно не пошёл”. Но я ему не верю…

Прекрасный солнечный день, мы шуруем в виварий за кормами, идём втроём, чтобы было веселей и легче нести назад мешки с продуктами. Нам предстоит перелезть через забор, чтобы не обходить вокруг. Игорь лезть отказывается, на нём новые брюки, и остаётся ждать снаружи. Мы уже освоились. Нас на мякине не проведешь. “Рыжик” выдаётся по требованию, и мы не отдаем его старшим братьям по разуму, а используем сами, по назначению. Женька оказался заправским виноделом. Готовит настойки на лимонных корках, ореховых шкурках и прочей дряни. И мы периодически устраиваем дегустации, да такие, что с вечера еле расползаемся по домам, а наутро маемся с похмелья, рассыпая за завтраком сахарный песок, при попытке донести его от сахарницы до кружки с чаем, чем повергаем в изумление родителей. Тяжел путь к вершине знаний…

Правда, и на нас смотрят уже несколько по-другому, чуть что, требуя пресловутый “рыжик”. Вот и сегодня, баба Маня, хозяйка и бессменный руководитель вивария (живут у неё там и собаки, и кошки, кролики и крысы и, чёрт её знает, кто ещё) требует от нас плату за харчи в виде “шпирта”, так она его называет. Но мы говорим, что у нас есть начальник. Вон тот, маленький и рыжий, показываем мы в окно на Игоря, он очень крутой и строгий, занимается распределением спирта и, как правило, всё распределяет в свою пользу.

Баба Маня, вооружившись веником, бежит к забору:

- Рыжий!!! Начальник!!! Шпирту захотел???

Но Игоря уже простыл и след, и мешки приходится тащить нам с Женькой вдвоём…

САМОГОНЩИКИ

Жили мы себе и жили. Без особенных забот. О чём мы только не думали, но только уж никак ни о том, чтобы гнать самогон. Но, вот нелепая случайность, какая-то пустяковина повернула мысли совсем в другую сторону. Это возникло, как любовь. Пришло совершенно неожиданно, исподволь. Вошло несмело, слегка взволновав, затем окрепло, организовалось, будоражило мозг, жгло душу, и пока мы не удовлетворили эту стихийную потребность, не смогли успокоиться.

Лёшкин дядя Коля, живущий под городом Горьким, привёз змеевик. Устройство для охлаждения и конденсации. Причём не самоделку какую-нибудь, а “настоящий”, фабричного производства, красивый, блестящий, как ёлочная игрушка, сделанный из стекла. Выглядел он, как будто несколько песочных часов спаяли вместе и заключили в колбу. Функционировал змеевик по принципу противотока. В “песочных часах” должны были оседать пары самогона, охлаждаясь водой пущенной в наружную колбу. Ну что я вам рассказываю. Вы ведь, наверное, лучше меня знаете, как всё устроено. Для чего дядя привёз змеевик, было непонятно. Возможно, родители Алексея собирались что-то перегонять, а может так просто, на всякий случай, чтобы был. Но, когда Лёшка показал его нам, мне и Гришке, в нас сразу засвербела назойливая мысль, а не нагнать ли нам самогона? Учились мы на первом курсе мединститута и какое-то понятие о химических реакциях, а, в частности, о процессе винного брожения у нас было. Процесс брожения прост, как “Ленинская правда”. Сахар распадается на этиловый спирт, воду и углекислый газ. Чтобы это знать, не обязательно иметь какое-то специальное образование, специальные знания и подготовку. Как надо ставить бражку и гнать из неё самогон вам сможет рассказать любая тёмная старушка, в любой далёкой и глухой деревне. Нужны сахар, вода, дрожжи, тепло, время, отсутствие доступа кислорода, отсутствие боязни уголовного кодекса. И, главное, желание. Если всё это имеется в наличии, то процесс, как говорится, пойдёт. Дурное дело, не хитрое. Дури у нас, молодых и красивых, хоть отбавляй, на целую роту хватит, ингредиенты дефицитом не являлись. Уж чего-чего, а сахара и дрожжей в магазинах было завались. В промышленных масштабах и, тем более, на продажу производить сей напиток, мы не собирались, так что вопрос о преступлении и наказании нас существенно не волновал. Так, для себя, чуть-чуть. На пробу. Чтобы втроём и выпить. Чтоб на один раз и хватило. Браги поставили две трёхлитровые банки. Надели на них резиновые медицинские перчатки для герметизма и спрятали их у Лёшки в квартире, на антресолях, чтобы родители не засекли. Процесс пошёл. Лёшка с Гришкой начали расширять свой кругозор. Выяснять и выписывать различные рецепты очистки будущего пойла, различные методы настаивания самогона. Тут тебе и перепонки из грецких орехов, и кора дуба, и цедра различных цитрусовых. Мы мечтали сделать какой-нибудь божественный напиток, сродни лучшим коньякам. Мы волновались в ожидании. Лёха ежедневно нам докладывал о том, в каком состоянии находится бражка, как идёт брожение. - Бурлит, пенится и пузырится, - докладывал нам Лёшка, - и перчатка раздулась, стоит колом, - привет самогонщикам! Когда же, когда же? Скоро ли? Не терпелось нам с Гришкой.

Перегонка браги была назначена на вторник. Мы заранее договорились, что в этот день в институт мы не пойдём. Благополучно прогуляем. И утром, как заговорщики, собрались у Лёшки на кухне. Оценили состояние браги. Она была светлой, полумутной, полупрозрачной, радужно отсвечивала в солнечных лучах и маняще пахла, источая приятный сладкий аромат и выбивая слюну. Похоже готова. Можно приступать.

Начали собирать самогонный аппарат. Вершину инженерной мысли. Взяли скороварку, к патрубку в крышке, вместо предохранительного клапана, прикрепили пластиковую трубку от “капельницы” (система для внутривенных вливаний). В конец трубки вставили змеевик. Подключили его к водопроводному крану. Налили в кастрюлю брагу, завинтили крышку, поставили на газовую горелку. Несколько минут спустя в прозрачной трубке появился беленький дымок. Ёк-королёк. Долгожданные пары. Дымок постепенно густел, летел всё дальше и выше по трубке, радуя глаз, оседал на стенках змеевика и стекал в подставленную чайную чашку, сначала редкими несмелыми каплями, а потом всё быстрее и быстрее, затем перерос в абсолютно прозрачную желанную струйку готового продукта. Когда набралась половина чашки, Алексей разлил самогон по рюмкам. Мы, смачно выдохнув, выпили, закусив маринованными огурчиками. Ух, крепкий, гад. Ух, ядрёный, сволочь. А запах. Мечта самогонщика.

Нагнали мы этого самогона литра полтора. Лёшка перелил его в две плоские зелёные бутылки, кажется из- под виски или из-под ликёра. Одну мы спрятали на антресоль, а вторую сели пить, предварительно вымыв кастрюлю, банки и змеевик и проветрив квартиру.

То, что мы варили самогон, так и осталось тайной, но то, что мы пили в тот день, стало известно всему нашему городу. В нас развилась невероятная бодрость. Энергия так и пёрла наружу. Боевой дух и негаданный патриотизм должны были найти выход. В нас пробудился, глубоко скрытый, милитаризм. Мы втроём маршировали “строевым” шагом по центральным, улицам Троицка, тянули носок, высоко поднимали ноги, почти, как солдаты из почётного караула, чеканно вбивая каблуки в асфальт тротуаров, и распевали в полный голос бравые солдатские песни. А потом, почему-то, зашли в парикмахерскую и остриглись наголо, к удивлению парикмахеров и клиентов в очереди.

К вечеру мы несколько протрезвели. Ум частично вышел из-за разума. Лёшку взяла оторопь, он чуть не плакал, глядя на наши, с Гришкой, лысые головы, и удивлённо поглаживая ладошкой свою стриженную бестолковку, - Ничего себе, погуляли. Что я родителям-то скажу? Домой он идти один боялся и, поэтому, уговорил нас проводить его.

Надо сказать, что это сегодня все стригутся под ноль, даже девочки, и подобной стрижкой никого не удивишь. А тогда, в 1976 году это было редкостью и попахивало больше, почему-то, “уголовщиной”. Люди на улицах и в транспорте косились настороженно, плотнее прижимая к себе сумки. Милиционеры останавливали и проверяли документы.

Когда мы вошли и дружно сняли шапки по Лёшкиной команде, - шапки долой! Бедные родители даже присели от неожиданности.

- Что, что случилось?

- Да ничего, всё в порядке, постриглись с гигиенической целью.

Когда моя мама увидела меня, она заплакала, - сыночек, ну что же ты с собой сделал? Зачем ты себя так изуродовал? Что я мог ответить?

………………………………………………………………

А всё говорят, что самогон плохой напиток. Не верьте, ребята…

ЛЕВАТОР ВОЛКОВА

Я пришёл на экзамен по ЛОР-болезням, на кафедру ото-рино-лярингологии. Кафедра хорошая, болезни интересные, как говорил наш великий сатирик Аркадий Райкин: “Что-то там, в носу!”. Накануне мы с Андрюшкой Ивановым просидели у него дома до глубокой ночи, готовились к экзамену, выпивали по вкусу. Играли в нарды. Вернее, Андрюшка учил меня этой замечательной игре. Семья у них очень интересная и своеобразная. “Глава семьи”, отец - Сергей Иванович. Небольшого роста, тихий, спокойный, лысоватый мужичок, в общем-то, ничем не приметный. Его в доме не видно и не слышно. Мама, черноволосая, дородная, очень крупная армянка, с выраженными усиками над губой, грубым, почти мужским голосом и колоритным акцентом. Шумная и звучная, она заполняет почти всю квартиру. Вот, кто истинный руководитель. Очень интересная женщина, обаятельная, гостеприимная и хлебосольная. Великолепная повариха-кулинарка. Долма у неё просто объеденье. У них трое сыновей. Андрюша, младший, мой сокурсник. Старший, Саша, он врач, работает в институте Склифосовского. И Митя, средний. Он тоже врач, вкалывает на скорой помощи. Все трое братьев “красавцы удалые”, по-другому не скажешь. Высокие ребята, с темными, густыми, вьющимися шевелюрами. Все трое похожи между собой и очень похожи на маму. Такие откровенные кавказцы с фамилией Ивановы. Такое впечатление, что их папа с ними и рядом не лежал. Ещё у них живёт огромный чёрный терьер, тоже подстать братьям. Вылитое лицо кавказской национальности. Даром, что “гордость советской кинологии”. Черныша зовут Митей.

- Что же вы собаку, как брата назвали? Не совсем удобно как-то.

- А мы его уже годовалым приобрели. И уже с именем. Так что Мите пришлось смириться.

Пёс Митя уже старый, ему восемь лет. Он страдает почечно-каменной болезнью. Периодически у него случаются и страшно его мучают почечные колики. Андрюша при этом делает ему инъекции баралгина и но-шпы, засовывает его в горячую ванну, гладит, массирует Мите низ живота. Пока помогает. Колика купируется.

Я у Андрюшки в доме уже не в первый раз. Но Митя мне не даёт сделать по квартире ни шагу самостоятельно. Только в сопровождении кого-либо из хозяев. Если мы остаёмся с ним в комнате вдвоём, он позволят себя гладить, но при этом не сводит с меня глаз. И при попытке приподняться с дивана угрожающе рычит. Как-то я видел, как он укусил Андрюху, когда тот пытался заставить его выполнить какую-то команду. Так что сомнений в том, что он может укусить меня, у меня нет.

Утром, напившись кофе, мы едем на экзамен. Андрюшке в автобусе попадается “счастливый билетик”. Он его съедает.

- Хорошо бы ещё контролёры вошли. Хорошая примета перед экзаменом, - говорит Андрей.

И контролёры входят. От штрафа мы кое-как увиливаем. Андрюха счастлив. Редкая удача. И билет счастливый и контролёры…

…………………………………………………………….

Мне достаётся билет с хорошими вопросами. Я спокоен, я “всё знаю”. Готовлюсь. Когда меня вызывают, иду отвечать. Третий вопрос, - перелом костей носа, клиника, диагностика, лечение. Я отвечаю, а когда дохожу до методов лечения, говорю, что они хирургические, что после анестезии места перелома, костные отломки вправляют пальцами, приподняв спинку носа и запавшие отломки шпателем. Потом в полость носа вводят стерильные тампоны, смоченные вазелином или перекисью водорода. Преподаватель спокойно и внимательно выслушивает меня. Сможешь показать? – спрашивает он меня. - Конечно, покажу, - отвечаю я. Он подзывает медсестру и просит её принести шпатель.

На столе у педагога стоит череп. Никакого подвоха я не чувствую. Сестра приносит шпатель. Я беру его в одну руку, в другую беру череп. Хочется воскликнуть: “Бедный Йорик”. Но тут экзаменатор останавливает мой порыв и говорит:

- Суй шпатель себе в нос.

- Так он ведь не влезет. Таращу я глаза на шпатель (шириной он, собака, сантиметра два с половиной).

- А что же ты собираешься в нос пациенту его засовывать?

- Так пациент-то под наркозом.

- Ну-ну. А как всё-таки называется инструмент, который используют при переломе костей носа?

Этого я не знал...

……………………………………………………………

Инструмент называется “леватор Волкова”. Изобрёл его Волков Юрий Николаевич, профессор, заведующий кафедрой ЛОР-болезней в нашем институте. Стыдно.

…………………………………………………………

После окончания института я более двадцати лет работал врачом анестезиологом-реаниматологом. Мне десятки раз приходилось участвовать в операции, - репозиции костных отломков при переломе костей носа. У ЛОР-врачей, с которыми мне приходилось работать, я всегда интересовался, почему они используют шпатели, зажимы, ручки от скальпеля, всё, что угодно, только не специально созданный для этих целей инструмент, “ЛЕВАТОР ВОЛКОВА”?

…………………………………………………………

Ни один ото-рино-ляринголог таковой инструмент не знает. Никто и слыхом не слыхивал. А я, вот, запомнил на всю жизнь. Будь он не ладен…

ИСТОРИЯ ДРУГОГО ПОХМЕЛЬЯ

Согласно теории Чарльза Дарвина, всё живое на земле стремиться к совершенству, приспосабливаясь к условиям окружающей среды, развивается и эволюционирует. Вершиной эволюционного развития, по мнению того же Дарвина, является человек. Так вот, всё живое стремится к этой вершине. Правда, непонятно зачем. И, к счастью, не у всех это получается. Например, некоторые обезьяны, взяв в руки палку, тщетно пытаются превратиться в Homo Sapiens. Но я вам скажу больше. В человека разумного стремятся превратиться и другие животные, например некоторые собаки, правда, совершенно другим путём. Если бы собака могла говорить, она бы полноправно могла произнести известную Ленинскую фразу: “Мы пойдём другим путём”. И была бы права.

……………………………………………………………

Жила-была на свете Глаша. Девочка она была умная-разумная и смышлёная. Хотя росту она была невысокого, всего-то на всего сантиметров сорока, но понимала всё, просто абсолютно. Выполняла любые команды, с огромным желанием, интересом и, совершенно неутомимо, приносила брошенную палочку или мячик. Она умела лазить по деревьям, подобно обезьянке или кошке. Активно цеплялась за ствол дерева когтями и карабкалась всё выше и выше. Могла подниматься по почти вертикальным лестницам. И, вообще, была почти человекообразным существом. Сопровождала нас во всех прогулках, дальних и ближних. Участвовала во всех человеческих мероприятиях.

Была Глафира собакой. Хорошим, красивым, породистым миттель шнауцером. Но сукой, по половой принадлежности. Хозяином Глаши был мой друг, Слава. Но мне она тоже приходилась, по сути, родственницей. Поскольку являлась родной внучкой моей собаки, Коки. Вячеслав Владимирович - тоже известный учёный, естествоиспытатель, обоснователь теории “правильности и последовательности употребления алкогольных напитков”, всей своей жизнью подтверждающий эту теорию на практике. И на деле доказывающий, что, далеко не всегда, алкоголизация приводит к деградации личности, и далеко не всегда, способствует развитию цирроза печени. Возможно, конечно, что печень у него работает, будто биохимический комбинат по переработке ликероводочных изделий. Кто-то занимается производством алкогольной продукции из сахара, воды и дрожжей. А Слава расщепляет готовый продукт обратно, до исходных составляющих, с производством ацетоуксусного альдегида. И прекрасно себя при этом чувствует. Чего и вам желает…

Глаша была весёлой, жизнерадостной псинкой. Как я уже сказал, везде и всюду сопровождала нас, проводя с нами досуг и скрашивая его нам своим присутствием. Однажды, на выходные дни, мы, втроём, Слава, Глаша и я, поехали в подмосковный город Жуковский. Восстановить силы после трудовой недели, подышать воздухом, погулять на природе, вдоль Москвы реки. Был конец мая, стояли тёплые, солнечные денёчки. Природа радовала глаз свежей, нежной и невинной, ещё не полностью распустившейся листвой, слух услаждали соловьиные трели и лягушачьи рулады. Балдоха припекала, но ещё не настойчиво, ярилась, но не по летнему. В её лучах искрилась Москва река и, впадающая в неё речка Пехорка. Цвели и яблоня, и вишня, и черёмуха, благоухая волшебными ароматами. Всё располагало к гулянью, и народ выдвинулся в ближайшие леса, на пикники и жарку шашлыка. Мы не были исключением. Согласно Славиной теории, что за прогулка без винно-водочной продукции. Так, зря ноги топтать. Невозможно в полной мере слиться с природой и полноценно насладиться её очарованием и красотой, если не употреблять по пути, делая небольшие привалы. Несостоятельна и антинаучна теория о том, что смешивать алкогольные напитки нельзя. Можно и нужно, утверждает Слава. Более того, градус можно как повышать, так и понижать. И, вообще, выпивать алкогольные напитки в любой последовательности, делая так называемые качели. Важно, не что вы пьёте, а как вы это делаете. Главное, чтобы употребление не являлось целью вашей жизни и не переросло в бездумное злоупотребление.

Глаша бегала, резвилась, мы бросали ей апорт, она с удовольствием приносила его нам, а, когда мы объявляли привал, располагаясь на каком-нибудь живописном пенёчке, доставали коньяк и немудрёную закуску – яблоки и бутерброды, присаживалась рядом. Её, наполненный любовью, взгляд просто откровенно вопрошал, - Ну что же вы? Я же с вами. Ребята, я готова полноправно участвовать в процессе. На очередном привале мы приняли её в свой пьющий коллектив.

- Третьим будешь?

- Конечно!!! Радостно завиляла хвостом Глаша.

Мы обмакнули кусочек хлеба в коньяк и дали ей попробовать. Глафира с интересом и любопытством его съела Зажмурила глаза от удовольствия, открывая для себя нечто неведомое доселе, приобщаясь к чисто людской трапезе. Как говорится, “жрать – дело свинячье, а пьют только Homo Sapiens”.

- О-го-го, вся в хозяев, - обрадовались мы. Мы угощали коньячным хлебом Глашу ещё несколько раз, а потом, когда коньяк закончился, и мы перешли на сухое вино, Глаша пила его прямо из ладошки, причём, с огромным наслаждением.

Солнце клонилось к закату. Перистые облака над одуванчиковым полем окрасились в багряный цвет. Стало немного прохладно. Потянуло свежестью от реки. Лес потихоньку стал погружаться во мрак. Мы возвращались домой, надышавшись подмосковным воздухом до опьянения. Глаша бежала впереди, вернее не бежала, а шла. Мозжечок у неё, явно, давал сбои. Шла она неровно, хотя и старалась идти по струнке. Равновесие удерживалось с трудом. Ноги не слушались, заплетались. Глаша спотыкалась и, иногда, падала.

Утром Слава, Глаша и я проснулись, без аппетита позавтракали. С трудом, дождавшись девяти часов, мы поплелись за пивом в расположенный неподалёку торговый центр. Купили пива, холодного, жигулёвского, и сели его пить в детской песочнице, во дворе дома, заросшего начинающими зеленеть клёнами. Мы пили пиво, приходя потихонечку в себя, а Глаша бегала вокруг, ковыряясь носом в траве. Примерно через час мы вернулись домой, нагуляв аппетит, и приступили ко второму завтраку. Вдруг Глаша начала икать, затем конвульсивно содрогаться. Потом её вырвало.

Как вы думаете, чем? Пивными пробками. Батюшки, святы…

Пока мы пили пиво, несчастное, бессловесное животное подбирало и глотало пивные пробки. Она чуяла “родной” запах и тоже пыталась, как умела, поправить здоровье. Вот бедняжка. И мы тоже хороши, с вечера напоили, а утром похмелять кто будет? Глафире – мученья. Нам, дуракам, урок. Мы тут же исправились. Глафира получила полное блюдце пива. Вылакав его и, успокоившись, она легла спать.

…………………………………………………………

Больше мы Глаше никогда не наливали. И она, к сожалению, так и не стала человеком. А как стремилась…

КОКА

Марусе исполнился год. Я с ней уехал на дачу, которую нам снял Машкин дедушка, мой тесть, Вячеслав Петрович.

Дача находилась в посёлке Красково, в живописнейшем сосновом бору (прямо с картины Шишкина), на высоком холме, на берегу реки Пехорки. Речка небольшая, узкая и мелкая, с достаточно быстрым течением, но рыбы там несметное количество и рыбалка, соответственно, изумительная, ловится плотва, карась и крупный карп. Нет никаких хищников, даже вездесущих ротанов. Дачный домик был одноэтажный, были в нем две комнаты и кухня. В кухне стояла газовая плита, а комнаты отапливались печкой, берёзовыми дровами. Дом был простой, но достаточно уютный. В сосновом бору, в кронах, обитало неимоверное количество белок. Эти юркие рыже-серые создания были злейшими врагами соседствующих с ними ворон. Вороны безжалостно гоняли белок, стараясь заклевать их, разорвать на части или, на худой конец, скинуть с деревьев. Белкам приходилось туго, особенно если за одной начинала охотиться целая стая ворон. По всей видимости, белки разоряли вороньи гнёзда, истребляя вороньи яйца и птенцов, чем и объясняется эта неприязнь.

Однажды я имел глупость завести и содержать белку в доме. Наш знакомый, Андрей Васильев, предложил в подарок белку: “Возьмите, чудесное животное, не пожалеете. Ручная, весёлая, игривая и, главное, чистоплотная. Чистюля, просто такая, каких поискать”. И мы с Иркой соблазнились. Пару дней спустя Андрюша принёс нам белку по имени Кеша (в последствие оказалось, что это не Кеша, а Ксюша, то бишь, самка). Этот Кеша мне сразу не понравился. Крыса и крыса, только рыжая, да с пушистым хвостом, да ещё, чересчур, темпераментная. А морда точно крысиная. И повадки такие же – подлые. Чуть что, норовит за палец укусить, гад. И насчёт чистюли. В клетке у него чистота идеальная. Но вокруг. Мама дорогая! Весь хлам, мусор, отходы и так далее выбрасываются наружу. И что творится за пределами клетки представить трудно… И ещё у неё была отвратная манера дразнить моих собак. Щёлкая языком и вертя хвостом, она доводила их до исступления, и они принимались истерично лаять и бегать кругами, сшибая всё на своём пути. Хотя собаки, надо сказать, были исключительно сдержанными и спокойными. В конце концов, мне удалось сбагрить белку одной моей сослуживице из госпиталя Бурденко. Ей я тоже напел, что животное замечательное, ручное, весёлое, игривое и чистоплотное…

Ирка с нами поехать не смогла, она сдавала экзамены за четвёртый курс, ей нужно было нарисовать и спроектировать достаточно много моделей одежды, (она училась в институте лёгкой промышленности). Ира навещала нас только по выходным, общалась с Марусей, играла с ней, гуляла на природе, я же в это время ездил на птичий рынок за кормом для птиц. Жила у меня тогда целая стая - четыре амадины, две японских (серо-коричневые, как воробьи), две австралийские (разноцветные, как попугаи), два щегла и майна (афганский или азиатский скворец, черная, небольшая птица, с жёлтыми обводами вокруг глаз и белым зеркальцем на крыльях). Приехал на рынок и познакомился с мужиком, продававшим щенков миттель шнауцеров. Потискал понравившуюся мне сучку. Подержал это маленькое чудо на руках, вдохнул в себя её незабываемый щенячий запах, и договорился с заводчиком о встрече назавтра. Вечером, на семейном совете (приехали ещё тесть с тёщей) доложил обстановку и озвучил намерение купить собаку. Переговоры прошли не очень продуктивно, Иркины родители были категорически против. Ирка рыдала, я её успокаивал. Но утром, несмотря на протесты родителей, мы поехали и купили щенка. Назвали маленькую девочку Кокой. Она органично вошла в нашу семью, стала любимицей, и, забегая вперёд, скажу, подарила нам долгие годы любви, преданности, радости и счастья. Она была нам и дочерью и сестрой и подружкой. Прожила шестнадцать лет. Взяли мы Коку из семьи, где обитали разные животные, - две собаки, три кошки, попугаи. И, видимо, это общение в раннем детстве с различными видами осталось в памяти на всю жизнь. Кока никогда не обижала никакую тварь, ни мышонка, ни лягушку, ни кошек, ни кроликов, ни морских свинок, ни птиц. Могла иногда, накоротке, погрызться с кем-нибудь из собак. Но это в случае, если нападали на неё. Ещё её можно было на кого-нибудь натравить, сказав “фас”. Она с удовольствием занималась на собачьей площадке, легко овладевая собачьей наукой, сдавая все экзамены на “отлично”. Кока удивительно высоко прыгала, брала любые барьеры, причём у неё была привычка, запрыгнув на барьер, задержаться там, сесть, как ворона на суку и с высоты наблюдать за происходящим, деловито вертя головой. Кокоша совершенно бесстрашно запрыгивала по команде ко мне на руки. Я подхватывал её, а она с кряхтением мостилась поудобнее. Кока, почти как кошка умела лазить по деревьям, могла подниматься по почти вертикальным пожарным лестницам. Всегда с охотой и большим удовольствием демонстрировала своё умение. Она с радостью участвовала в любых собачьих выставках, конкурсах и соревнованиях, никогда не подводила выступающую с ней Ирку. А на ринге просто преображалась, подтягивалась, подбиралась, становилась “квадратнее”. У неё менялась походка, “тяжелее” казалась морда. Кока, как будто нутром ощущая ответственность момента, гарцевала на цыпочках, на когтях.

Тренер по защитно-караульной службе как-то отнёсся к ней с пренебрежением. Он начал травить Коку, надев один ватный рукав, учитывая её размеры. Но Кока заставила себя уважать (как Онегинский дядя), вцепившись ему в бок, мимо рукава. А после занятия, выждав, когда инструктор расслабился и закурил, вцепилась ему в подмышку, покусав до крови. В дальнейшем он одевался в полный профиль и старался не выпускать Коку из виду, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Иркины родители, несмотря на первую отрицательную реакцию на появление Коки в нашем доме, в дальнейшем очень полюбили её и привязались к ней. Особенно Вячеслав Петрович. Между ними образовалась какая-то незримая, инстинктивная внутренняя связь. Кока обожала Вячеслава Петровича. И, видимо потому что Вячеслав Петрович очень часто приезжал в генеральском мундире, Кока на протяжении всей жизни была неравнодушна к людям в военной форме. Издалека заметив какого-нибудь военного, она “принимала стойку”, шумно втягивала воздух носом и отчаянно виляла хвостом и даже слегка подвизгивала в нетерпении.

У Коки был великолепный нюх. Спрятать от неё что-нибудь, мячик или палочку было невозможно. Обязательно найдёт. И на улице апорт можно было забросить куда угодно далеко или высоко. Обязательно найдёт и достанет. Чем труднее было задание, тем ей было интересней.

Понимала она абсолютно всё. Голос она подавала не только на команду “голос”, но и на просьбу: “скажи ей или ему”, “поругайся на неё, на него”. Причём, в зависимости от интонации подаваемой команды, Кока могла или “ласково поворчать”, или “грозно отчитать”, поднимая брыли, дёргая губами и обнажая огромные клыки. Единственное, наверное, чего не умела Кока, это плавать. Она, конечно, не тонула, держалась на воде. Но поступательного плавания у неё не получалось. Кока била по воде передними лапами, становилась вертикально, в свечку, и норовила перевернуться на спину. Всё это напоминало беспомощное барахтанье утопающего на водах. Не дай бог, было подплыть к ней в это время близко, - исцарапает и издерёт своими когтищами…

- Пап, Коки нигде нет.

- Куда же она делась?

- Не знаю, я всю квартиру обыскала.

- Не в форточку же она вылетела.

Кока упала с балкона шестого этажа… Шёл ей семнадцатый год…

БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ

Что любопытно, все самые гнусные поступки совершаются из самых лучших побуждений. Почему-то люди стремятся сделать, как лучше, а получается, в лучшем случае, как всегда или как обыкновенно. Но чаще эти “стремления сделать, как лучше” оканчиваются плачевно.

В совковые времена была такая шутка:

Государство делает вид, что оно нам платит, а мы делаем вид, что работаем…

Что-то в этом есть. То есть подразумевается, что если бы нам стали платить больше, то мы лучше бы стали работать. Позвольте усомниться в этом тезисе. Конечно, нашим специалистам платят унизительно мало. Конечно, если нам увеличить зарплату, у нас и настроение улучшится, мы будем ходить на работу с энтузиазмом, с желанием “свернуть горы”, ну хотя бы некоторое время. Мы будем демонстрировать рвение и стремление. Но!!! Станем ли мы лучше работать. Я вас уверяю, что нет, нет и нет. Почему? Спросите вы. Я отвечу. Потому что каждый из нас работает так, как умеет, так, как научился. Вы можете в десять, в сто раз повысить врачу заработную плату. Хорошо бы, да!? Но лучше, чем он умеет лечить, он лечить не станет. И не потому, что не захочет, а потому, что не умеет, просто не у-ме-ет! Улучшения работы за вознаграждение можно ожидать только от людей, чей результат определяется тоннами, кубометрами, гектарами и т.д. В общем, любая сдельщина. А если нужно лечить или учить конкретного человека, то здесь требуются специальные знания, определённое умение, навыки, требуется соблюдение конкретной методики. Здесь ни в какие кубометры или человеко-часы не впишешься. Здесь совершенно иные критерии оценки. У нас декларируют индивидуальный подход, индивидуальное отношение, всё во имя человека, всё на благо человека, но это не более, чем словоблудие.

Что-й-то я, право, разошёлся. Хотел ведь рассказать о чём-то другом. Нет, понесло…

Если надоело, можете прекратить всё это чтение к чёртовой матери.

У моей жены, Ирки, была бабушка, Евдокия Яковлевна. Хорошая, славная, добрая женщина. Как все бабушки. Таких старушек в кино всегда показывают, чуть полноватых, добрых и заботливых. Они вечно пирожки да плюшки пекут. Внуков угощают. Пришла Евдокия Яковлевна как-то к нам в гости, какое-то угощенье принесла. Посидели, попили чайку с вареньем, поговорили по душам. Потютюшкалась она с маленькой ещё Марусей. Порадовалась, как хорошо мы живём, посмотрела, как сделали ремонт, какую мебель приобрели. Всё хорошо. Но особенно ей понравился наш щегол по имени Сеня. Щегол, и, правда, замечательный. Пёстрый, красивый. Ручной. Из рук семечки клюёт. Весёлый, жизнерадостный. Скачет с жёрдочки на жёрдочку. Крылышками взбякивает. А певун какой? Заслушаешься. Так и сыплет. Трель за трелью. Любой звуковой раздражитель для него сигналом к пению является. Совершенно не важно, воду ты включил или магнитофон. Семён заливается в полный голос, стараясь перепеть любой звук.

И загорелась бабушка. Звонит мне на следующий день. Говорит, уж больно щеглик наш ей полюбился. Нельзя ли и ей такой птичкой обзавестись? Скучно ей одной. А тут будет за кем ухаживать, поить, кормить. А щегол будет её в ответ радовать красивым щебетанием. Вот благодать начнётся…

В ближайшую субботу я, растроганный бабушкиными речами, поехал на птичий - Калитниковский рынок (тогда ещё на Таганку) выбрал в ряду певчих птиц замечательного щегла, родившегося в неволе, наученного петь, весёлого, красивого и ручного. Посадил его в “кенарку”, это такая маленькая клетка для транспортировки. Приобрёл также большую клетку, жёрдочки для сидения, поильничек, известковый камень для того, чтобы щегол клюв точил и минеральные соли добывал. Корм, из расчёта на год, чтобы Евдокия Яковлевна не беспокоилась. Пособие по содержанию певчих птиц. И со всем этим грузом приехал на Староалексеевскую улицу к Иркиной бабушке. Уж, как они обрадовались друг другу. Щегол зачирикал, как ни странно, запрыгал бойко, крыльями замахал приветливо. Обычно они несколько дней привыкают к новому месту и молчат. И бабушка, на радостях, запричитала, - Уж, ты мой хороший, уж ты мой ненаглядный, уж какой певец, заживём теперь в веселье и радости. Уж я тебя холить и лелеять буду…

Я подробнейшим образом рассказал Евдокии Яковлевне, как и чем нужно кормить щегла. Показательно насыпал в блюдечко корм, налил воды, порезал и закрепил между прутьев клетки яблоко. Глаза Евдокии Яковлевны слезились от счастья и благодарности. Я попрощался и пошёл домой.

……………………………………………………………

Через три дня щегол умер…

Он лежал на полу клетки раздутый и распухший, красивые некогда перья безжизненно топорщились в разные стороны, глаза были затянуты белым… – Чем кормили, - поинтересовался я. – Да как чем, Андрюша? Хлебушком, конечно. Он голодный был. Крылышками, как птенчик хлопает, чирикает, есть просит. Я, как раз, надысь, булочку сдобную купила, мягкую, свежую, с изюмом. Отламываю ему по кусочку. А он с таким удовольствием клюёт, прямо из рук, радуется, щебечет. А потом вот взял и умер. Так жалко птичку…

………………………………………………………………

Хлебом кормить певчих птиц и, вообще диких, нельзя категорически. Он у них не усваивается. Дрожжи вызывают активное брожение в кишечнике. Кишки раздувает до невероятных размеров. Птички погибают от паралитической кишечной непроходимости. А клизмы ставить птицам ещё никто не пробовал. Хлеб, без последствий, могут есть только голуби, да воробьи. Но, разве это птицы?

Да, птичку жалко…

Самые гнусные поступки совершаются из самых лучших побуждений…

ЗОРКИЙ СОКОЛ

У меня есть родственник, Виктор. Родственник он мне, правда, достаточно условный. Он муж моей двоюродной сестры. То ли деверь, то ли шурин, не разберёшь. Но все же. Виктор немец по национальности. Фамилия у него Пеннер. Немец он типичный. Пунктуальный, педантичный человек. Он строг и требователен к себе и другим, обязателен и исполнителен. Витя окончил Пермское артиллерийское училище. Женился на моей двоюродной сестре Римме и уехал с нею служить в Поставы. Это в Белоруссии. Дослужился он до командира ракетного дивизиона, получил звание майора и призадумался… Что же делать дальше?

Дело в том, что дальнейшего карьерного роста здесь не предусматривалось. Можно было просидеть на этой должности до глубокой старости и так и остаться майором. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. И уж совсем никудышный тот майор, который не мечтает стать полковником или, на худой конец, хотя бы подполковником. Чтобы двинуться выше, Виктору нужно было учиться. И не где-нибудь, не на курсах кройки и шитья, а в академии имени Дзержинского, которая находится в Москве. Витя подумал, посоветовался с женой, принял решение, подал рапорт, начал готовить документы, готовиться сам, проходить медицинские комиссии. Он сдавал анализы крови, мочи и кала. Ему считали количество кровяных клеток и определяли количество сахара. Исследовали мочевой осадок и высчитывали плотность мочи. Он ходил по разным кабинетам и различным специалистам, нагибался раком и раздвигал ягодицы. Доктора щупали ему живот и мошонку, проверяли печень и селезёнку, стукали пальчиком и молоточком, слушали, как бьётся его сердце, как дышат его легкие. Заглядывали в уши, нос и рот. Ему снимали электрокардиограммы и энцефалограммы, исследовали функцию внешнего дыхания, он ел барий и глотал эндоскоп. Ему делали рентгенографию, и чёрт его знает, что ещё. И, в конце концов, признали его негодным к учёбе в академии, потому что у Вити было плохое зрение, минус два с половиной (-2,5). Виктор поначалу расстроился. Но ничего непоправимого в нашей жизни нет, особенно при нынешнем уровне отечественной медицины. Плюс, Витя был по-немецки упёртым военным. Решение принято. Задача поставлена. Надо её выполнять. “Мы не привыкли отступать”, вот наш девиз. “Бороться искать, найти и не сдаваться”, вот наше кредо. Виктор поехал в Москву, в клинику глазных болезней под управлением Святослава Фёдорова, чтобы бороться с миопией хирургическим путём. Роговица глаза работает, как линза. Офтальмологи-окулисты на ней делают несколько надрезов-насечек, предварительно сделав расчёты на компьютере. Эти надрезы-насечки изменяют, увеличивают сферу роговицы. Зрение исправляется.

Было это в 1988 году, если я, конечно, не ошибаюсь. Примерно – точно. У нас вечно чего-то реформируют, изменяют. Везде и всюду. Одни кругом реформаторы, как поглядишь. Да ведь всё без толку. Сами знаете. Хоть какие-нибудь реформы хоть кому-нибудь, хоть когда-нибудь в нашей стране пользу принесли? Неужели вам. Ой, смешно…

Так и тут, на Витькину беду, ввели поправки в перечень состояний и заболеваний, при которых обучение в академиях не показано или запрещено. И в этот перечень вошло возвращение полноценного зрения путём хирургической операции, которую я вам описал выше. Ну не глупость. Значит, служить такому офицеру можно, дежурить по ночам, выбегать по тревогам, проводить учения, пулять из ракетных установок, в общем, нести все тяготы армейской жизни, а учиться в академии нельзя. Ну не дикость. Ну не бред. Ну, не маразм. Хочется сказать, - ну, не блядство, - но я воздержусь.

Зрение у Вити нормализовалось. Но, как говорится, мы предполагаем, а бог располагает. Выходит, зря подвергался хирургическому лечению, зазря кровь проливал. Он звонит мне, выясняет, могу ли я ему чем-нибудь помочь. Я бы и рад, но как, чем? Разве что добрым словом. И даю я Виктору совет: “А ты выкинь свою медицинскую книжку. Разорви на мелкие кусочки и спусти в унитаз. Тебе заведут новую, лучше прежней, и твоя медицинская биография начнётся заново, с чистого листа. А как по-другому? Я не знаю. Мне кажется, это единственный, разумный выход”. Виктор так и поступил. Пошёл на подлог. Выбросил книжку, прошёл медкомиссию. Всё снова здорово. Что интересно, всего через год после операции, ни один окулист не разглядел рубцов на роговых оболочках Витиных глаз. Во как. Но в академию майора Виктора Пеннера всё равно не приняли. Понаставили ему троек, и он не прошёл по конкурсу. Некоторые могут подумать, что завалили его в связи с фамилией или национальностью. Может и так. Полностью эту версию, я отрицать не буду. Но есть у Виктора одна удивительная особенность. Он не пьёт. Ну, то есть абсолютно. Вообще не употребляет алкоголя, ни в праздники, ни в будни. Ничего себе!!! Сам по себе этот фактор, может быть, и хороший. Но только не для советской армии. Где, скажите на милость, вы видели в нашей армии непьющего офицера? Не бывает таких. Природой не предусмотрено. Это нонсенс. Я вообще удивляюсь, кто это Витю Пеннера по службе двигал? Как можно офицеру присваивать следующее звание, когда он ещё предыдущее не обмыл? Моя б воля, он так бы в лейтенантах до сих пор и ходил. Ещё открою вам секрет, Витя не употребляет ненормативной лексики. Тоже чудеса. Вот ответьте мне, как можно подчинённым боевую задачу поставить, суть приказа до них довести, если он, приказ этот, не подкреплён крепким словцом. Никто ж не поймёт, что от него хотят. И можно ль такой приказ всерьёз воспринимать? Конечно, нет. Любой подумает, - Пошутил начальник, не иначе. В общем, Витю в академию не приняли. И, слава богу. Ведь такие офицеры, неровён час, нам всю армию развалят. Подорвут всю боеготовность с боеспособностью. Нас же враги бояться перестанут…

А ещё два года спустя, развалился Союз нерушимый, и Виктор с семьёй перевёлся служить в Йошкар-Олу. Сегодня он уже пенсионер, в свои сорок пять лет. Трудится в МЧС. Опять учения, дежурства, ночные выезды, круглосуточная готовность. “И вечный бой, покой нам только снится”. Зато, он может смело, при случае, заявить: “Мы академиев не кончали…”.

………………………………………………………………

Одно радует, видит он, как Зоркий Сокол.

МЕНЕДЖЕР ПО ПЕРСОНАЛУ

Я работаю менеджером по персоналу. Если честно, я не люблю слово менеджер, собачье какое-то слово, непонятно что обозначающее. Такое впечатление, что у нас в стране скоро одни только менеджеры и останутся. Менеджер по уборке территории – дворник. Менеджер по ассенизации – говночист. Менеджер по электрооборудованию – электрик. Менеджер по выгуливанию на природе крупного рогатого скота – пастух. Что удивительно, очень многие кандидаты в продавцы в графе “кем бы вы хотели стать через несколько лет”, пишут, что мечтают стать менеджерами. Ёлки-палки, что это за мечта такая? Собственно, мне очень не нравится ещё много иностранных, “противных”, “непонятных” слов, проникших в наш современный язык и пытающихся в нём прижиться. Таких, как мотивация, прецедент, инцидент, имидж, рейтинг, промоутер, мерчандайзер, бренд, бейдж, контуар, фрагранс, да та же коммуникабельность. Конечно, в современном языке, наверное, без этих слов не обойтись, будь они не ладны. Хотя, на мой взгляд, обойтись можно, и совершенно спокойно, не напрягаясь. Что интересно, добрая половина претенденток на вакансии, пишут о себе, что они коммуникабельны. При этом толком не могут объяснить, что это слово означает, откуда оно произошло. Очень смешно слышать эти марсианские слова из уст людей, которые не могут даже правильно их произнести (говорят: “инциНдент”, “прецеНдент”, “преНцеНдент”). Особенно из уст всякого рода руководителей. Я больше, чем уверен, что, и значение этих слов, эти люди не всегда понимают. Мне думается, что если ты не знаешь, или не понимаешь, значение каких-то слов, то исключи их из своего словарного запаса и просто не употребляй. Не надо умничать. Давайте говорить по-русски. Чего уж проще. Так ведь нет…

Я работаю специалистом по набору персонала в одной крупной парфюмерной компании. Набираю продавцов в сеть наших магазинов. Как ни странно, эта работа мне нравится. Набор осуществляется в несколько этапов. Я общаюсь с рекламными агентами, размещаю объявления о вакансиях в различных печатных изданиях, где указываю требования, которые мы предъявляем к соискателям. Вторым этапом провожу беседу по телефону, пытаясь провести первичный “отсев”. Задаю при этом ряд абсолютно стандартных вопросов. Что любопытно, меня и мой голос люди (читай женщины и девушки) воспринимают совершенно по-разному. Некоторым мой голос очень нравится. Одни говорят, что он приятен, что он завораживает. Некоторые другие характеризуют его ещё смелее. Воспринимают беседу со мной, как секс по телефону. Интересно, почему? Ведь при разговоре я не делаю и полунамёка на что-то эротическое, или интимное, или непристойное. Я задаю, повторяю, абсолютно стандартный набор вопросов. Просто, как попугай, не задумываясь. Основная масса собеседниц совершенно нормально их воспринимает. Некоторых же барышень мои вопросы раздражают, выводят из себя.

- Вы продавцов набираете или агентов ЦРУ?

- Вы такие вопросы задаёте, как на допросе на Лубянке.

- Я что-то не пойму, вам нужны продавцы, или нет? Вы с вашими вопросами никогда в жизни персонал не наберёте.

Ответы на стандартные вопросы бывают совершенно разными, иногда очень смешными. Одна девушка на вопрос, - Почему вы хотите работать в нашей компании? Ответила, - А я вам по размерам подхожу. У вас же тут написано, размер одежды 42 – 46.

Кто-то из работающих уже продавцов(девушка), во время аттестации, проводится у нас такое мероприятие, на вопрос, - Что, по-вашему, могло бы улучшить работу магазина в часы пик? Написала: - Терпение клиентов.

Следующим, третьим этапом, является личное собеседование с претендентом на вакансию. Сначала, конечно, эти люди (читать женщины и девушки) заполняют анкеты и, так называемые, психологические тесты. Иногда, в графе “ваши особые навыки”, девушки пишут: - 90 – 60 – 90. Или какие-то подобные цифры. Указывают рост, вес, размер обуви. Как писал Владимир Вишневский, “формулу счастья вычислить просто, - девяносто, шестьдесят, девяносто”. Я, со смехом, в таких случаях поясняю, что, во-первых, антропометрические данные меня совершенно не интересуют (как менеджера по персоналу, конечно). У меня же не модельное агентство. А, во-вторых, какое отношение это имеет к вашим навыкам?

В графе “семейное положение” одна девушка написала: состою в гражданском браке с человеком.

Другая, достаточно симпатичная и сексапильная гражданка, пришла на собеседование в очень короткой юбке, едва-едва прикрывающей попку и в обтягивающей эластичной блузке, одетой на голое тело. Удивительное зрелище, надо сказать. Как-то начинаешь неуютно себя чувствовать. Хочется чего-нибудь такого, неземного. Хочется забыть, что ты на работе, что ты менеджер по персоналу. На любой заданный вопрос, эта барышня начинала ответ словами, - Ну, как вам это объяснить? И проводила при этом по своей груди плотно прижатыми ладошками.

Одна из граф анкеты звучит так, “напишите, пожалуйста, десять определений: “какая я”. Очень милая, изящная, симпатичная девушка (просто “гений чистой красоты”) вместо десяти определений написала всего одну фразу: “Я всесторонне развитая личность”. Ничего себе, заявление. Как вам? Меня оно тоже поразило до глубины души. В неполные девятнадцать лет делать подобные заявления далеко не каждый решится. А тут… Но, зато, есть тема для разговора. Я попытался выяснить, в чём же это выражается? Девочка мне в ответ говорит, что она современный человек и интересуется различными сторонами жизни.

У меня сразу возникла ассоциация с моей полуторагодовалой дочерью. Она, уж, чем только не интересуется, даже пальчики в электрическую розетку суёт. Однако личностью при этом не является. Поскольку дитя неразумное.

Итак, девушка интересуется различными сторонами жизни. В частности, увлекается музыкой, политикой и спортом. Прекрасные, казалось бы, увлечения. Музыка, спорт, политика. Действительно разносторонние интересы. Может быть, хватит вопросов? Но чёрт меня дёрнул за язык. Начал я любопытствовать, в чём же они заключаются, в чём выражаются.

Спрашиваю, какой музыкой увлекается девушка. Она мне отвечает, мол, клубной. Я прошу её простить мою серость, и говорю, что не знаю, к сожалению, такой музыки. Проясните дураку, что такое клубная музыка. Она путано объясняет мне, что клубная музыка, это та, которую играют на дискотеках. А, так вы дискотеками увлекаетесь. Так бы сразу и сказали… Увлечение политикой совпало с проходившей тогда предвыборной компанией. Страна готовилась набрать новый состав в Государственную Думу. И трудно, собственно, было оказаться в это время в стороне от политики. Интерес к политике у девушки выразился в знании двух-трёх имён (Жириновский, Хакамада). И всё. Она не принадлежала и, даже не сочувствовала, каким либо партиям или движениям. А интерес к спорту выражался в посещении два раза в неделю фитнес-клуба.

Что было дальше?

Ну, разве я мог не взять всесторонне развитую личность работать продавцом?

Однажды на собеседование ко мне приехала гражданка с полуторачасовым опозданием, не сказав при этом ни “здравствуйте”, ни “извините”. На вопрос: “Почему Вы опоздали?”, прозвучал ответ: “Скажите спасибо, что вообще пришла”. Здорово, правда!

- Какое у вас образование?

- Медицинское.

- Какая у вас специальность?

- У меня их две.

- Какие?

- Акушер-косметолог.

Другая девушка, в десяти определениях “какая я” пишет, - Я стремительная, - двумя строчками ниже, - Я медлительная. Я прошу её дать пояснения, говорю, что это взаимоисключающие понятия. Не может человек одновременно быть и стремительным и медлительным.

- А вот я такая.

Ну что тут скажешь…

Какая-то гражданка по имени Людмила Сергеева в графе “особые навыки” написала (цитирую): предпочитаю максимальную эрудированность в своём товаре, что позволяет мне грамотно и красиво преподнести товар.

Она же, в графе “причина ухода с последнего места работы” пишет: обман условий. А в графе “ваши слабые стороны”: враги расскажут. Вот такая вот Людмила Сергеевна.

Дама из города Ижевска прислала мне резюме на должность продавца-консультанта. Резюме практически типичное, - где училась, кем и где работала и т.д. В графе “прочее” дама пишет: 23 года, без вредных привычек, положительное отношение к переезду в Москву.

Звонит девушка, говорит, что хочет устроиться к нам на работу:

- Сама я из Твери, в Москве снимаю квартиру. Скажите, вас устроит “левая” регистрация?

- Почему вы хотите работать в нашей компании?

- Как любая женщина, люблю соприкасаться…

- Почему вы хотите работать в нашей компании?

- Потому что вкусно пахнет…

УСЛУГА ГОСТЯ

Наверное, многим, чья работа связана с постоянными командировками известно такое явление нашей сегодняшней действительности, как сексуальные услуги или, проще, проституция. Не будем искать социальные корни, пытаться осудить это явление, ратовать за его легализацию, или искоренение, потому что это, во-первых, не имеет смысла, а во-вторых, наше с вами мнение по этому поводу никто и слушать, всё равно, не будет. Давайте примем всё, как есть…

Есть у меня очень хороший друг. Он, практически еженедельно, летает в командировки, в различные города нашей необъятной страны, много времени проводит в дороге, в самолётах, поездах. Живёт в гостиницах, на казённых кроватях и простынях. Питается в кафе и ресторанах. Одно радует, что останавливается и живёт он в лучших гостиницах, в номерах категории “люкс”. Практически во всех городах этот, пресловутый сексуальный бизнес поставлен на широкую ногу. Различаются только цены, да степень навязчивости услуг. Причём, по уровню цен на секс можно судить об уровне жизни в городе в целом, о его благосостоянии. Можно делать прогноз об эффективности развития делового предпринимательства в городе, о том, стоит ли заниматься коммерческой деятельностью в этом регионе.

Как-то Вячеслав (назовём моего друга этим именем, чтобы его не компрометировать, так как он человек семейный) прилетел в город “А”, летел несколько часов, ночью, прилетел утром, целый день вёл переговоры, осматривал и фотографировал город, сидел в ресторане. Естественно, выпивал с нужными людьми. Вечером, Слава, уставший от напряжённого дня, приехал в гостиницу, пришёл в забронированный ещё из Москвы номер, с серьёзным намерением отдохнуть и выспаться. Но, не тут-то было. Посыплись звонки с предложениями провести досуг трудовой в компании с жрицами любви. Чтобы устраниться от этих предложений, Слава отключил телефон. Только он начал засыпать, только стал погружаться в объятия Морфея, раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Но стук становился всё настойчивей и громче и, в конце концов, Слава встал и открыл дверь. На пороге стояла девушка, в профессии которой невозможно было усомниться. На ней была расстёгнутая настежь леопардовая шуба, под ней донельзя короткое платье, сетчатые колготки, высоченные каблуки. Слава скрипнул зубами от досады. Цель её визита не вызывала сомнений. Но, из врождённой интеллигентности и привитой с детства вежливости, спросил:

- Что-нибудь случилось?

- Пока нет. Но хотелось бы....

В другом городе, скажем “Ч”, Славу удивило и порадовало, что в гостинице не последовало предложений от сотрудниц сексуального фронта. Но и несколько насторожило. По дороге в аэропорт он спросил у водителя такси:

- Сколько стоят проститутки в вашем городе?

- А они у нас вообще ничего не стоят.

- Как же так?

- А вот так. Вам всё сделают за десять рублей. Хотите?

В некотором государстве, в одном из городов, в одной из гостиниц, он спросил у дежурной по этажу:

- Скажите, а чай в вашем буфете есть?

Дежурная отвечала с очень знакомой Одесской интонацией (так Карцев всегда рассказывает Одесские истории):

- Та, усё у нас есть, и чай, и кофе, и коньяк, и шампанское, и девочки…

В городе “С”, опять же в гостинице, сутенёры настолько замучили своими звонками, - Не хотите провести досуг? - что Слава не выдержал и спросил, - А что вы можете предложить?

- Всё, что угодно, - девочки, мальчики, старушки.

- А собачек у вас нет?

- Чего?!!

- Собачек. Мы скотоложством увлекаемся.

Повисла немая пауза. Больше не звонили…

Как-то зимой, в конце февраля, Слава прилетел в город “Б”. В гостиницу добрался уже около одиннадцати вечера. Узнав, работает ли ресторан, пошёл в номер заселяться. Номер был изумительный, двухкомнатный, чистый и уютный. Слава бросил вещи на диван, умылся, развалился в кресле, закурил сигарету, пытаясь расслабиться после утомительного перелёта. Раздался телефонный звонок.

- Здравствуйте. Не хотите провести вечер в компании с девушкой?

- В общем, конечно, можно, - чисто автоматически ответил Слава, - но, я только что приехал. Устал с дороги, голоден, сейчас схожу, поужинаю… Потом… Перезвоните мне минут через пятьдесят.

- Договорились.

За ужином Слава съел эскалоп с жареной картошкой, салат из свежих овощей, заливного судака, выпил пару бокалов белого сухого вина. Мозги встали на место. Мышление приняло узко направленный характер. Стало волновать поступившее полчаса назад предложение. Он взял бутылку красного полусладкого с собой, расплатился и поспешил в номер.

- Алло.

- Ещё раз, добрый вечер. Вы не передумали. Нет? Очень хорошо. Давайте знакомиться. Меня Женей зовут. Сколько стоит? Пятьсот рублей в час… Да, недорого… Конечно, на два, я так и рассчитывала… Не волнуйтесь, я вам понравлюсь. Я симпатичная, стройная, худенькая, темноволосая, причёска “каре”. На Лайму Вайкуле похожа… Договорились… Через десять минут жду вас в холле. Встретимся, как родные.

Через десять минут Слава спустился на первый этаж, в холл, и, почти сразу же, в двери гостиницы вошла миниатюрная темноволосая девушка лет двадцати восьми, вполне привлекательной наружности.

- Вы Слава? Очень приятно. А я Женя. Заплатите администратору сто рублей. Так и скажите, - За услугу гостя.

Вячеслав подошёл к администратору, заплатил деньги. Пожилая женщина, ни слова не говоря, не торопясь, выписала ему квитанцию, на которой значилась надпись “Услуга гостя – 100 руб.”, стояло название гостиницы и число с подписью и печать. Всё честь по чести.

Они с Женей поднялись в номер, сели пить чай, вино, начали знакомиться, беседовать. Нельзя же сразу так, с бухты-барахты. Не принято так в России. Чай, не Голландия, какая. Это в Амстердаме, на улице красных фонарей, женщины выставлены в витринах, как куклы. Зайдёшь к такой даме, она задёрнет занавеску, отгородившись от окружающего мира, и делай своё дело без лишних разговоров. Причём руками трогать не моги или, не дай бог поцеловать. Она ж полицию вызовет.… Век не отмоешься.

Женя оказалась милой, приятной, нежной и ласковой, воспитанной девушкой с педагогическим образованием. Вечер прошёл в тёплой, творческой обстановке. ……………………………………………………………

Три часа спустя, Женя уходила из Славиного номера. За окном стояла ночь. В свете фонаря, крупными хлопьями падал искристый снег, мерцая праздничными блёстками, создавая ощущение нереальности происходящего, лёгкий ветерок разносил его по улицам города. В кармане шуршали три пятисотенные купюры.

- Пока, Слава, будете в нашем городе, звоните, вот мой номер.

- Слушай, а ведь ты говорила, что на Лайму Вайкуле похожа, - уже в дверях вспомнил, почему-то, Слава.

- А-а. Сейчас, сейчас. Ответила Женя и, повернувшись к нему, втянула обе щеки и выпятила вперёд губы, сложив их рыбьим ртом.

- Да, есть какое-то сходство. Едва сдерживая смех, ответил Вячеслав.

………………………………………………………………

Квитанция об оплате услуги гостя довольно долго хранилась в бумажнике, так сказать, для истории. Но, потом, увы, где-то затерялась…

НЕМНОГО О ЛЮБВИ

История существования человека насчитывает миллионы лет. А в отношениях между полами, между мужчинами и женщинами ничего не меняется на протяжении этих же миллионов лет. Со времён Адама и Евы. Все эти шекспировские страсти, - сумасшедшая первая любовь, накрывающая с головой, как девятый вал, разрывающая сердце, не дающая жить и дышать. Отчаянная ревность, скорпионьим ядом отравляющая душу, доводящая до смертоубийства или самоубийства, измена, по силе воздействия равносильная безвозвратной потере родного человека, опустошающая жизнь и чувства, доводящая выживших до глубокой депрессии. Коварство и интриги, сплетаемые нашими спутницами и опутывающие нас липкой, ядовитой паутиной, сковывающей движения, словно плотный кокон. Всё это как существовало раньше, так и существует в наши дни. Жизнь человека настолько коротка в масштабах мировой истории, что мы даже не успеваем обдумать что-либо как следует, осознать, проанализировать. Только начнёшь набираться житейской мудрости, глядь, а уже и старость на пороге. Половодье чувств сменилось равнодушным созерцанием и назидательной ворчливостью, буйство глаз – слезящейся дальнозоркостью и прогрессирующей глаукомой, свежесть, бодрость и здоровый румянец - сахарным диабетом, гипертонией и недержанием мочи. И мы, уже позабыв про свои чувства и переживания, удивляемся наивности новых поколений, новых юношей и девушек, пришедших на смену нам. Сетуем, что они ничему не учатся у своих предшественников, отцов и дедов. Как сказки про колобка, прочитывают они художественные романы и прочие произведения, не вдумываясь в смысл, пролетают мимо кипящих страстей без волнения и тревоги, не делают никаких выводов, с неверием считая, что всё это выдумки. Зачастую подменяют любовь сексом или отождествляют их. Не слышат и не хотят слышать советов старших, решительно перечёркивая предыдущий опыт. Каждый норовит пройти своей дорогой. Считает, что его путь индивидуален и неповторим. Каждый учится только на своих ошибках, наступая на грабли, лежащие на пути многих и многих поколений.

………………………………………………………………

Удивительные встречаются пары. Как они образуются, почему, каким образом, по каким законам? Любовь зла полюбишь и козла? Да, наверное. Но это женская точка зрения. Женская, необъяснимая “логика”. Потому что на девять девчонок по статистике десять ребят? Всё может быть. Но что заставляет мужчин выбирать себе в супруги или партнёрши “крокодилов”, одному богу известно. Ответ здесь может быть только один. Вернее два. Потому что мы пилоты! И потому что красная армия всех сильней! Других объяснений я не нахожу. Правда существует ещё гормональная теория возникновения любовного чувства. Мы улавливаем на подсознательном уровне запах ферамонов, источаемый противоположным полом, он будоражит нас, влечёт, околдовывает. И, именно, благодаря ему, ферамоновому аромату, вернее наваждению, которое он вызывает, мы и находим единственную свою половинку…

………………………………………………………………

I

Была у нас на курсе девочка. Назовём её Ольга. Очень интересная гражданка. Высокая блондинка, но с несуразной фигурой, вся перекособоченая и сутулая. Явно выраженный кифосколиоз. При этом она носила очки и была обладательницей огромного, мясистого, рыхлого носа, причём какого-то синюшного оттенка, очень неприятного и покрытого крупными ячейками и ямочками-оспинами. Некоторое подобие ринофимы. Встречается такое разрастание носа у алкоголиков. У Ольги и кличка на курсе была соответствующая, - “Сизый Нос”. Собственно, по-другому и не назовёшь. Человеком-то она была, в общем-то, хорошим. Добрым и отзывчивым. Должна же быть хоть какая-нибудь компенсация в природе. Потому что, если при таком облике иметь ещё и сволочной характер, то я даже не знаю… Стоило ли вообще родиться на свет. Внешность она имела и вправду чрезвычайно отталкивающую. И чтобы начать общаться с ней, нужно было иметь определённое мужество. К ней нужно было долго привыкать. Так вот, эта “звезда” влюбила в себя парня с нашего же курса, причём не какого-нибудь замухрышку недоделанного, а совсем наоборот, такого удачливого красавца. Назовём его Олег. Он, и вправду, был хорош. Широкоплечий красавец, ростом под сто девяносто сантиметров, русые, чуть вьющиеся волосы, атлетическая фигура, крепкое сложение. И умом при этом всём обижен не был, а совсем наоборот, был умным, развитым, интересным, современным молодым человеком. Девки на него просто заглядывались и млели. Любая была не прочь с ним познакомиться и подружиться. Но любовь, почему-то у него возникла с “Сизым Носом”. Может, он преследовал целью одиночное, то есть сугубо индивидуальное обладание этой женщиной, предполагал безоговорочную верность. Из-за её невостребованности. Хотя ведь есть пословица, что “лучше есть торт со всеми, чем говно одному”. Но… Как они взялись за руки в начале совместного обучения, так и не отпускали друг друга несколько лет, до самого пятого курса, пока не поженились. Ничего и никого не стеснялись, жили, не тужили, как будто они одни во всей вселенной. Ходили вместе, как попугаи-неразлучники, эдакой “сладкой парочкой”, вызывая недоумение и удивление окружающих, то есть нас, полным несоответствием друг другу. Правда, в конце концов, они всё-таки развелись. Случилось это уже после окончания института. Причём Оля - “Сизый Нос” сделала себе пластическую операцию и лишила себя главной достопримечательности. Но это уже другая история. Хотя, нельзя исключить, что именно пластическая операция и послужила причиной развода. Во-первых, не стало чего-то экзотического, индивидуального, а во-вторых, возможно поменялся “запах”, ведь, по утверждению “учёных”, именно в носу и вырабатываются эти чудодейственные ферамоны.

…………………………………………………………

II

Женский цинизм и коварство, порой, не знают границ. Встречаются в жизни такие истории, которых ни в одном романе не прочтёшь, ни в кино не посмотришь. Жили на белом свете Николай и Нина. Николай был офицером Российской армии, военным музыкантом, дирижёром. Играл на ксилофоне и дирижировал оркестром. Это был симпатичный худощавый человек, с небольшими гвардейскими усиками, порядочный, честный, обязательный и дисциплинированный офицер. Человеком он был творческим, художественно - увлекающимся. Любил он музыку, поэзию, живопись и фотографию. С женщинами был галантен и обходителен. А Нина, спутница его жизни, работала медицинской сестрой-акушеркой в одном из родильных домов города Москвы. Была эта дама хоть и симпатичной, но немного грубоватой, несколько прямолинейной и конкретной, как многие медработники, чуть хамоватой и хабалистой. Наружность имела вполне привлекательную. Может быть, была она несколько крупноватой, но это не порок, так ведь? В общем, всё это её нисколько не портило. Друг другу они вполне подходили, и внешне и по складу характеров. Вполне компенсировали взаимные недочёты. Натура у Коли была романтически мечтательная, а у Нины житейски приземлённая. Жили они душа в душу, нажили взаимно любимое дитя, которое совместно с бабушкой растили, воспитывали и радовались. Николай какое-то время служил за границей нашей Родины, в группе советских войск в Германии. Жена была при нём, наслаждалась заграничной жизнью, до этого незнакомой и неведомой. Ходила по магазинам, любовалась разноцветными витринами, делала текущие покупки и разживалась впрок, как туземец, бросаясь на всё яркое и блестящее. Потом Коля вернулся домой и был направлен командованием на другой конец страны, в забайкальский округ. Что любопытно, верная супруга Нина ехать с ним в эту Тмутаракань отказалась, – Мне и в Москве хорошо, что я попрусь. Служи один, а я тебя здесь подожду… Обидно, горько, но что делать. Аргументы супруги хоть и непонятны, но вполне логичны. И её на край света тащить незачем и, тем более, ребёнка. Два года, не вся жизнь. Ничего, перезимуем. Поехал один, да и отслужил, как положено. Как уж они жили порознь, мы рассказывать не будем. Не наше это дело. Да и какая разница? Но, по возвращении, их ждала жаркая встреча, взаимная радость, ночи, вновь полные любви и огня. Жизнь потекла дальше, с переменным успехом, но без бурь и катаклизмов. Подрастала дочка, готовилась к окончанию школы…

Однажды, Нина звонит Николаю на работу, на дежурство и говорит, что приобрела дочке в подарок к выпускному вечеру золотые серёжки, стоимостью три тысячи рублей.

- Коленька, любимый, ты мне эти затраты возмести, пожалуйста, чтобы всё было по-человечески, а то я поиздержалась.

- Хорошо, родная, не беспокойся, всё возмещу, пока, пока, целую. До встречи.

На следующий день Николай вернулся с дежурства домой в отличном расположении духа. Природа радуется, погода чудесная, солнце светит, небо ясное и синее, как взгляд любимой, лёгкий ветерок ласково обдувает, развевая волосы, дышится легко и свободно, вопрос с подарком для дочери решился сам собой, без лишних хлопот, на работе всё складывается, как нельзя лучше, к очередному званию представили. Что ж не радоваться? Живи – не хочу! Он открыл дверь. Нина разговаривала по телефону, и как вошёл Коля, не слышала.

- Я тут вчера со своим любовником встречалась. Да… Да… Да, с ним, с директором… Он мне серёжки золотые подарил с брюликами.

Николай замер в коридоре, в растерянности. Уйти или остаться?

- Как ты думаешь, сколько они могут стоить?… Да? Чёрт. А я продешевила. Сказала своему козлу, что три штуки. Ну, да ладно. Дочке показывала… Да, примеряла… Ей очень хорошо… Идут… А я с ней договорилась, чтобы она для мудака этого сделала вид, что видит их впервые… Да, якобы, сюрприз…

Коля, с трудом преодолевая желание войти и закатать Нине в ухо со всей дури, развернулся и потихоньку вышел из квартиры, осторожно заперев дверь. Вмиг исчезло радужное настроение. Кровь прихлынула к голове и гулко застучала в висках. Сердце придавило, будто тяжёлым холодным камнем. Воздуха не хватало. Раздирала душу смертельная обида. Как? Как же так? Почему? Чем он заслужил подобное? Что это за блядство? Ещё и дочку к своим махинациям привлекла. Как жить? Кому верить? Неужели их отношения, казавшиеся благополучными, ровными и тёплыми оказались пустышкой. Нинино притворство, цинизм и стяжательство не находили объяснения. Прожить целую жизнь и так разочароваться. Сука. Сука…

…………………………………………………………

Он сел на скамейку возле подъезда. Достал сигарету. Грудь горела огнём. Боль нарастала, жгла раскалённым железом. Тело покрылось холодным, липким потом. Ноги и руки вдруг ослабели, стали ватными… Курить почему-то расхотелось…

………………………………………………………………

Испугаться смерти он не успел…

III

Андрей родился в Свердловске, теперешнем Екатеринбурге. Отец - профессор, преподавал в Уральском политехническом институте. Характером обладал неуживчивым, был нелюдимым, ворчливым человеком, брюзгой. Вечно со всеми конфликтовал, всем был недоволен. Каждого норовил поучать. Мама трудилась в сберегательном банке, в бухгалтерии. Тихая, скромная, незаметная женщина, без права голоса в семье. Андрюша вполне сносно учился в школе, занимался музыкой, рисованием. Он слушал отцовы наставления и мечтал, поскорее окончив школу, вырваться из-под отцовского ига. Уехать из Свердловска подальше. Начать самостоятельную жизнь вдали от родного дома. Сдав выпускные экзамены, Андрей уехал в Москву и поступил в Архитектурный институт. Учился прилично, получал стипендию, подрабатывал ночами, то приёмщиком хлеба в булочной, то грузчиком на ликероводочном заводе. На жизнь хватало. Играл в институтском ансамбле на гитаре и клавишах, пел. На студенческих вечеринках был душой компании, рассказывал интересные истории, пел песни под гитару, услаждал слух барышень. Девушек знакомых у него было много, но ни в одной из них он не видел близкой души, ни с одной не хотел связывать свою жизнь надолго, мечтая встретить ту, свою единственную… Захлебнуться в любви и счастье…

После школы Татьяна приехала в Москву. Родом она была из Пятигорска. Там жили и работали её родители. Отец трудился в обсерватории, а мама преподавала в школе русский язык и литературу. Танечка поступила в институт геодезии и картографии и поселилась в институтском общежитии, напротив театра Гоголя. Училась очень хорошо, с огоньком, интересовалась астрономией, мечтала открыть новые звёзды и планеты, увлекалась уфологией, различными аномалиями, во сне ей грезились встречи с пришельцами, инопланетянами, внеземные цивилизации, летающие тарелки. Она могла часами вглядываться в небо, мечтая увидеть неопознанные летающие объекты. На крыше общежития они с подружками и друзьями иногда устраивали пивные вечера и ночи. Покупали пиво, варили креветок, выходили на крышу высотки возле Курского вокзала, включали магнитофон. Тихая музыка, лёгкий пивной дурман и хмель, близость ночного звёздного неба создавали ощущение полёта в межпланетном корабле. Ещё чуть-чуть и произойдёт встреча с потусторонним.…

И, конечно, как все девушки, мечтала о большой и чистой любви, хотела встретить своего принца, подарить ему свою любовь и нежность, нарожать малышей-крепышей, растить их и воспитывать вместе с любимым мужем.

Как-то летом, в августе месяце, вернувшись с шабашки, с карманами полными денег и наконец-то осуществимым желанием съездить отдохнуть к Чёрному мору, которого не видел никогда в жизни, Андрей приехал в Адлерский пансионат “Известия” с товарищем по институту. Они заселились в номер и, переодевшись, Андрей скорее побежал к морю, на пляж, чтобы окунуться в манящую, волшебную, прозрачную, солёную и тёплую черноморскую воду.

Он нырял и плескался, как молодой тюлень, наслаждаясь нежной лаской морской волны, доставал со дна разноцветные камушки и ракушки, плавал то кролем, то брассом, то, расслабившись, лежал на спине. Вода держала его на плаву, будто мячик. Когда первая волна удовольствия от купания схлынула, он вышел на берег и растянулся на лежаке, подставив тело жаркому южному солнцу. И тут он впервые увидел Таню. Точнее, они одновременно увидели друг друга. Таня подошла и спросила, свободно ли место рядом с ним. Андрей кивнул, потеряв дар речи на некоторое время, а она, бросив полотенце на лежак, легкою походкой пошла переодеваться. Девушка ему сразу понравилась. В её внешности, вроде бы, не было ничего примечательного, обычная хрупкая и стройная девичья фигура, светлые, заколотые в хвост, волосы, чуть курносый носик, голубые глаза. Но во всём её облике чувствовалось что-то близкое, неуловимо родное, её глаза были на удивление знакомыми. Да, такую, такую девушку он искал. Именно с такой мечтал познакомиться всю жизнь. Таня, встретившись с молодым человеком взглядом, тоже ощутила какое-то непривычное волнение, внутри приятно потеплело, защекотало под ложечкой, уши загорелись. Его обаятельная улыбка притягивала взгляд, где-то она её уже видела. Во сне… В грёзах… Неужели, неужели?…

Вернувшись из раздевалки, Таня села на соседний лежак и предложила Андрею персик. Они познакомились. Оказалось, Таня жила в том же пансионате, что и он. Вечером они посетили приморское кафе, ели жареную форель, пили шампанское, танцевали. Потом гуляли по ночной набережной, любовались лунной дорожкой, искрящимся планктоном, богатым звёздами небом. Слушали пение цикад, сидя под развесистым платаном. Они всё больше и больше нравились друг другу. Любовное чувство крепло с каждой минутой. Они удивлялись и благодарили судьбу, которая свела их в этом незнакомом курортном городе. Он тонул в её глазах, наслаждался музыкой её рассказов, ловил её дыхание, упивался ароматом её волос. Оно ощущала тепло, силу и надёжность его рук, чувствовала себя, как никогда, защищённой, её пальцы прятались в его ладонях, и, как будто электрический разряд проходил между ними, всё больше и больше сближая их. Таню неудержимо влекло к Андрею. Ей хотелось прижаться к нему, уткнуться в его плечо, слиться с ним. Их сердца бились в унисон, звонко, как колокола. Их губы нашли друг друга и слились в долгом упоительном поцелуе.

………………………………………………………………

Курортные романы развиваются очень быстро. На курорте в десяти днях сконцентрирована целая жизнь. Она пролетает, как одно мгновенье. Как говорится, часы идут, дни бегут, а годы летят. Десять дней спустя, Андрей провожал Таню на вокзал, она уезжала в Москву. Его поезд отправлялся на четыре дня позже. Они не могли сдержать слёз расставания. Но… Но, без расставаний бы не было встреч.

…………………………………………………………………

В Москве они сняли двухкомнатную квартиру, у знакомых, практически даром, и начали жить вместе, радуясь каждому новому дню. Таня забеременела, и они оба были очень рады этой новости. Андрей предложил Тане выйти за него замуж. Она, опустив взор долу, согласилась. По-другому и быть не могло.

Да, мечта сбывается…

Свадьбу решили праздновать в “своей” квартире, скромно, в кругу друзей и родителей. Назначили день и час, разослали приглашения. Отписали родителям. Она в Пятигорск, он в Екатеринбург.

В назначенный день родители жениха и невесты приехали по указанному адресу…

Какой сюрприз, какая встреча. Мама Андрея и мама Тани оказались родными сёстрами…

В Загсе брак был уже зарегистрирован. Прерывать беременность было поздно, - Таня ходила на седьмом месяце. Отпраздновали бракосочетание без задора, уныло и формально. Мамы молодых больше плакали. Отцы хмуро пили водку. “Горько” никто не кричал. Не по-людски как-то, не по-божески брата с сестрой окрутить. Хоть и двоюродная, а всё же родня. Да и молодым от неожиданности свалившегося на голову известия было не по себе. Что теперь будет?

“Мечта сбывается и не сбывается, любовь приходит к нам порой не та…”, так, кажется, поёт Юрий Антонов.

Через два с половиной месяца у Андрюши и Тани родился сын. У него был тяжелейший врождённый порок сердца. Мальчик перенёс несколько операций по ушиванию отверстий в сердечных перегородках. Но на третьем году жизни умер от прогрессирующей сердечной недостаточности…

Имбридинг, мать твою…

ВЕК ЖИВИ, ВЕК УЧИСЬ

Никто и никогда не застрахован от ошибок. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Какими бы “страшными”, печальными и трагическими эти ошибки не были, нужно уметь признавать их, уметь исправлять. Это требует определённого мужества. Важно выявить причины, разобраться, сделать выводы, прежде всего, самому, чтобы в будущем этих ошибок не допускать. Рассказать об этом другим, своим коллегам. Провести “разбор полётов”. Не с целью наказать или покарать кого-то, а чтобы не наступать на одни и те же грабли. И всегда лучше учиться на чужих ошибках. Дело, которым ты занимаешься, нужно изучать досконально, делать вдумчиво и ответственно. И, на мой взгляд, совершенно не важно, лечишь ли ты людей или ставишь прокладки в водопроводные краны и смесители. Цена ошибки несоизмеримо разная, но сути дела это не меняет. Пока мы в нашей многострадальной стране будем делать всё тяп-ляп, у нас будет разруха. Её, в первую очередь надо выжить из умов, как говорил незабвенный профессор Преображенский.

Когда кандидат медицинских наук не может отличить первичных половых признаков от вторичных. И несёт, при этом, ахинею про гонады и хромосомы, выдавая именно эти структуры за первичные признаки, что тут можно сказать? Остаётся только встать и снять шляпу… “Побольше” бы таких кандидатов и, вообще, таких “учёных”…

У каждого врача есть своё “кладбище”. Чем меньше это “кладбище”, тем, наверное, лучше врач. Хотя не факт. Хороший специалист может не быть хорошим человеком, и наоборот, далеко не всегда хороший человек может быть хорошим специалистом. Каждый врач за свою врачебную жизнь вылечивает тысячи пациентов. Это обыденность, повседневность. Это врачебные будни. Рассказывать об этом, в общем-то, не очень интересно. Все вы об этом знаете и можете поведать не одну историю, и даже не две, об исцелении от недугов. Это совершенно “не остаётся” в памяти. А как раз живут в ней, бередят душу, не дают покоя, снятся по ночам именно те случаи, когда врач не смог справиться, когда болезнь “победила”, те случаи, где всё происходило вопреки логике, те случаи когда ситуация становилась неуправляемой, где ты был бессилен что-либо изменить.

“Свой скелет в шкафу” или “кладбище”, по моему разумению, должно быть у каждого человека. Это - наша совесть.

Ты можешь писать картины или сочинять музыку, петь песни или играть на гитаре, учить или лечить, ремонтировать или строить, защищать Родину или работать на бензоколонке. Не имеет значения, что ты делаешь. Важно, как ты это делаешь.

.……………………………………………………

В госпитале Бурденко, в анестезиологическом отделении, вместе со мной вольнонаёмным врачом служил Серёжа Залётов. Мы окончили один институт. Раньше виделись, но не общались, так как Серёжа учился курсом старше. А тут свела судьба, познакомились и, в общем-то, подружились. Сергей краснодипломник. Настоящий. У него прямо таки болезненная страсть к учению. Ученье – свет, это его лозунг. Учиться, учиться и учиться, его жизненная позиция. Что интересно, у них вся институтская группа такая была. Учились, как сумасшедшие, на одни пятёрки, соревнуясь, друг с другом. Их на курсе “бешеными” звали… Сергей привычку учиться не оставил и после окончания мединститута. Поступил в Бауманский, на вечернее отделение, на факультет автоматики и вычислительной техники. К слову, окончил его тоже с отличием. Он прекрасно владел работой на компьютере. А это середина восьмидесятых, на минуточку! Это вам не сегодня, когда почти каждый, хочешь, не хочешь, а с ПК общаться умеет. Сергей был мозговым центром нашего отделения. Обрабатывал, обсчитывал и систематизировал всю исследовательскую работу, проводившуюся нами. А это было не мало. Мы исследовали и новую аппаратуру, и апробировали новые препараты, и новые методики. Каждый из нас за год набирал материал, тянущий на докторскую диссертацию. Без преувеличения. Он готовил и проводил замечательнейшие и интереснейшие доклады, иллюстрированные графиками, таблицами, диаграммами. Доклады были всегда чётко выверены по времени, но при этом не были сухими и скучными. Слушались на одном дыхании и с огромным интересом. Даже людьми, которые в этом ничего не понимали. Я слышал комментарий двух военных медиков, морских полковников: “Е… твою мать. Вот это да! Сила! Вот это люди работают. Вот это подход”…

Правда, Серёжа, при всей своей эрудиции, колоссальных знаниях и ширине кругозора, практически ничего не умел делать руками. За что ни возьмётся, обязательно “навредит”, что-нибудь испортит. А то и, вообще, угробит человека (больного, конечно). Руки, что называется, росли из одного места. Серёжа, ужас как, не любил проводить анестезии, пунктировать центральные вены и прочее. И очень боялся дежурить. Его никогда не ставили ответственным дежурным, из-за его нерешительности. Если мы попадали дежурить с ним вместе, и нужно было идти в операционную, он всегда говорил: - Давай я пойду, проведу анестезию, только ты постой рядом. Делать я буду всё сам, но ты постой, пожалуйста. Ладно? Я всё никак не мог понять, почему? Казалось бы, это твоя работа, ты этому учился. Лечи людей, оказывай помощь, спасай. Бояться-то некогда. Анестезиология и реаниматология - это профессии для молодых, бесстрашных, способных в минимальные сроки принять правильное решение и немедленно воплотить его в жизнь. Раздумывать некогда. Иногда минуты решают, жить или не жить. “To be or not to be?” Бросайся на умирающего, как раненая птица. Проводи реанимационные мероприятия, возвращай его к жизни. Бояться будешь после, когда всё закончится…

Как-то Михаил Иванович, наш начальник, поручил нам с Сергеем составить перечень осложнений, которые могут возникнуть при интубации трахеи (введение трубки в дыхательное горло). Мы покопались в литературе, выбрав всё описанное там. Учли опыт нашего отделения, дополнили этот перечень. Серёга взялся его отпечатать и, потом, показал мне готовый вариант. Одним из пунктов в этом списке значилось: “Разрыв желудка”. Я удивился. Как можно разорвать желудок при интубации трахеи? Я такого не встречал ни в литературе, и даже не слышал от кого-либо. Хотя всякие подобные “интересные” истории передаются из уст в уста. Серёжка же совершенно спокойно мне возразил, что такое бывает, и что именно он является автором этого осложнения. Не хочу вдаваться в подробности, но это, действительно, казуистика. Мы с Сергеем разговорились, и он поведал, что осложнения при любых манипуляциях, которые он проводит, просто преследуют его. Однажды он, во время пункции подключичной вены, проткнул верхушку лёгкого, поранил подключичную артерию, что привело к сильному кровотечению в плевральную полость, массивной кровопотере. И закончилось, как это не печально, летальным исходом. То есть, пункция и катетеризация центральной вены, манипуляция, которая должна была спасти жизнь, привела к совершенно противоположным последствиям. Подобных историй Серёжа рассказал мне ещё пару, тройку, и я понял, в чём корни его страха…

……………………………………………………………

Преодолеть этот страх Серёжа так и не сумел. Вскоре он ушёл из медицины. Занялся каким-то бизнесом…

ПОСЛЕДНЯЯ РУБАХА

- Михель, вы шнапс пить будете?

- Найн шнапс, водка!

- Михель, вы очень-то не увлекайтесь. Ведь знаете пословицу, что русскому хорошо, то немцу смерть. Неровен час…

- Я-а, я-а, не понимайт. Найн шнапс, водка гут, зер гут.

- Натюрлих. Вот чёрт нерусский, ни бельмес не понимает. Всё гут, да гут. Хоть бы раз отказался от водки. Паразит. Немчура поганая.

В наш достаточно стабильный походный коллектив влилось несколько немцев, точнее пять человек. Они из бывшей ГДР, а теперь объединённой германии. Все занимаются бизнесом, поставкой компьютерной техники. Один из них доктор наук, профессор, учившийся в своё время в СССР, прекрасно говорящий по-русски. Остальные четверо по-русски ни бум-бум. Но у них есть переводчик. Но мы его услугами почти не пользуемся, потому что профессор прекрасно переводит, в обе стороны, даже любые шутки и анекдоты. Михель из всего немецкого коллектива нравится мне больше всех. Это высокий, чуть сутулый, лет тридцати восьми, мужчина. Худющий до безобразия, просто тощий, что называется, кожа да кости. Ноги из шорт торчат, словно две кривые, узловатые спички. Собственно, как и руки из рукавов футболки. У Михеля впалые щёки, широкий лоб, живые, умные глаза, обаятельная улыбка, какой-то по-детски восторженно-удивлённый взгляд на окружающий мир. И совершенно жёлтые, прокуренные зубы. Михель заядлый курильщик. Он привёз с собой на Кавказ около двадцати курительных трубок, насколько пачек ароматнейшего табака, всевозможные ёршики, шомполочки, фильтры и прочее для ухода за трубками. Профессор говорит, что дома у Михеля этих трубок несколько сотен. Вот такая коллекция. Он меняет трубки в течение дня по несколько раз, курит то одну, то другую, то третью… А, вообще, создаётся ощущение, что Михель курит круглосуточно. В перерывах между трубками он курит сигареты. Застать Михеля без сигареты или трубки во рту никому, никогда не удавалось… Он даже, когда идёт в гору, курит. Вы ходили когда-нибудь по горам? Тяжело. Жарко. Воздуха не хватает. Уж точно не до курения. Иногда думаешь, дойти бы только… Если не знать, что он солидный человек, с хорошим образованием, успешный бизнесмен, можно подумать, что это какой-то бомжара, да ещё юродивый. Михель с огромным удовольствием участвует во всех наших посиделках у костра и очень профессионально хлещет водку. Единственный из всех германцев. Михель весел и открыт, куражлив и артистичен. Если мы просим его спеть что-нибудь, он с удовольствием исполняет какую-нибудь залихвацкую песню. Михель открыл нам какой-то совершенно новый пласт музыки и песен. Мы привыкли воспринимать немецкую музыку, как марши или какие-нибудь бравурные песни.

Ой - ля… Ой - ля…
Шпирен фацирен, фацирен официрен…
Ой - ля… Ой - ля…
Ой, ля-ли, ля-ли, ля-ли, ля…

Видимо, сказывается документальная военная хроника да советские фильмы про войну, где другая музыка и не звучала. А Михель поёт весёлые песни, и очень они похожи на какие-то финские комические куплеты. Йорики-скорики-аллорики…

Я в то время ещё курил, и, что нехарактерно, именно в тот год привёз в горы курительную трубку. Конечно, с Михелевой коллекцией она не шла ни в какое сравнение, но если я давал Михелю потянуть из неё, он неизменно поднимал большой палец: - О, гут, гут… Михель, не скупясь, снабжал меня ёршиками, показывал, как нужно ухаживать за трубкой. В общем-то, я это и без него знал, просто делал это более примитивными средствами, при помощи ваты и куска проволоки.

Ещё у Михеля есть гамак. Он невероятно маленьких размеров, просто таки с авоську, легко умещается в кармане. На любом привале Михель достает его из кармана, растягивает между любыми двумя деревьями, и лежит, курит, наслаждается жизнью, взирая на мир из горизонтального положения.

В тот год девки (впрочем, как обычно) испортили нам весь поход. Мало того, нам, а ещё и немцам, которые планировали на халяву прогуляться по горам вместе с нами, посмотреть красивые заповедные места. Мы планировали подняться на два с половиной километра, пройти по узкому козырьку, метра полтора шириной, четыре километра над “бездонной” пропастью, затем по плато в сторону ледника “Холодного”, свернуть влево, пройти мимо пятиозёрья и завершить маршрут в верхних каньонах, куда никто из нас прежде не ходил. Поход был рассчитан часов примерно на шестнадцать. Мы вышли в шесть утра, и часам к двадцати двум должны были вернуться в базовый лагерь, к большому камню, который располагался минутах в сорока ходу от пихтовой поляны. Там нас ждали дежурные, горячий ужин и холодный компот, водка и чай, посиделки у костра и песни под гитару. Но девчонки, вот профурсетки, дойдя до пяти озёр, забастовали. Как мы их не уговаривали, дальше они идти отказались наотрез, ссылаясь на усталость, головную боль и критические дни. Ну, едрить твою мать! Вечная история! Как что-то серьёзное, так у них критические дни. Сплошной и всесторонний динамизм… Но день, в общем-то, прошёл неплохо. Мы вдоволь накупались, с аппетитом умяли весь сухой паёк, съели сгущенку, вперемешку с высокогорным льдом, такое своеобразное мороженое, и отправились в обратный путь. Мы с Михелем очень расстроились из-за несостоявшегося похода, и последующие два дня пили беспробудно, всё больше сближаясь, стирая различия между национальностями, ликвидируя языковые барьеры.

Чтобы оставить тёплые воспоминания и пополнить коллекцию Михеля, при расставании я подарил ему свою курительную трубку. Михель, сделав жест ладошкой, мол подожди чуть-чуть, побежал в свою палатку и принёс оттуда английскую трубку “Лорд”.

- Это тебе от всей души, на добрую память, - перевёл мне переводчик, хотя и так было всё ясно.

- А это тебе, - ответил я и вручил Михелю свой складной охотничий нож.

Михель пулей убежал в палатку и подарил мне свой нож в кожаном чехле. Финский рыбный филейный нож из великолепной стали, не требующей заточки, - “Рапала”. Я этот нож ежегодно беру в Карелию и, когда чищу и разделываю рыбу, каждый раз добрым словом вспоминаю своего далёкого германского друга Михеля.

Чуть не прослезившись, я снял с себя тельняшку-безрукавку и подарил её Михелю, попросив переводчика сказать, что обмен закончен.

В знак дружбы мы выпили по рюмке водки, обнялись. И простились…

…………………………………………………………………

Переводчик потом мне жужжал в ухо, что я, мол, раскрутил “скупого немца” минимум баксов на пятьдесят. Вот дурак. Я послал этого переводчика подальше. Ведь чистосердечие не измеришь никакими деньгами. Оно, вообще, цены не имеет…

ТРУСЫ, КАСКА, ПИСТОЛЕТ

Форма №1 это галифе и сапоги. В этом мы бегаем на зарядку. Как вы понимаете, не по своей воле, была охота, а по воле командиров. Сами-то мы люди временно бесправные. Тяжела же ты, доля курсантская. По утрам очень холодно, на траве лежит ледяная роса, нежиться бы под одеялом, да сны досматривать, а тут зарядка. Мы, студенты третьего московского медицинского института, окончили пять курсов. Нас привезли в Калинин, в воинскую часть, на склады, где облачили в военную форму. Форма на нас образца сорок третьего года. Широченные галифе, гимнастёрки со стоячим воротничком и малиновыми погонами, сапоги, ремни и пилотки. Без слёз не глянешь. Причём Толику Петрову, мы его кличем Петрыкиным, галифе и сапоги подобрать так и не сумели, хотя перебрали и перемерили весь вещевой склад. У него нестандартная фигура. Толстенные, слоновьи ноги. Как выяснилось, в Москве он одежду себе шьёт только на заказ. Чтобы ноги влезли в сапоги, их голенища пришлось распороть почти до низу. А штаны ему оставили свои. Так он и ходит, разгильдяй, не пойми как одетый. Не солдат, а уёбище. Вместо сапог - ботфорты, вместо галифе - синие тренировочные штаны, гимнастёрка в обтяжку, как на свиноматке, ремень не сходится, пилотка набекрень, да ещё врастопырку, по интендантски, не пилотка, а, извиняюсь, женский половой орган на макушке. У Толика есть ещё своеобразный тик. Он дёргает головой, трясёт губой, шепеляво присвистывает, “всыть, всыть”, и “блякает” при разговоре, вставляя свои “бля” во все возможные и невозможные места. У него масса разных присказок, поговорок: “Мух муху вы…бал и на х… полетел. Всё бля на х… всё. На х…, на х…, на х…, на х… А утки: “кря, кря, кря”, кричали: “бля, бля, бля”. И многое другое, причём Толик произносит всё это скороговоркой, присвистывая и пришлёпывая губами и брызгая слюной. Он, к тому же, прекрасный пародист, великолепно копирует голоса подполковника Сохранского и капитана Чирвона. Это наши командиры. Подойдёт к палатке и рявкнет хорошо известным голосом: “Товар-р-рищи офицер-р-ры, выходи стр-р-р-роиться”. Как-то я попал с ним обедать за один стол, ещё на “гражданке”. Толик высыпал второе блюдо в первое, тщательно размял всё вилкой и эту то ли тюрю, то ли баланду начал хлебать ложкой. На мой изумлённый взгляд прокомментировал, - а что, всё равно в желудке всё перемешается. Ну что тут возразишь? Чтобы доесть спокойно, я пересел за другой столик. Извини, Толик. Как он общается с преподавателями и сдаёт экзамены остаётся загадкой. Ведь он без “бля” ни одной фразы произнести не может. Домашние телефоны никто из сокурсников ему не даёт. Чтобы не пугал родителей.

Мы стоим палаточным лагерем в верховьях Волги, почти на самом её берегу, километров сорок выше г. Калинина. “Солдатушки, браво ребятушки, а кто ваши матки, наши матки рваные палатки, вот, кто наши матки”… Места здесь изумительные, отдыхать бы тут на берегу, рыбку ловить, у костра ушицей с дымком лакомиться. Волжская вода завораживает, манит и зовёт. Вёдро стоит, не дождинки, только бы и сидеть в воде. Да ещё на противоположном берегу раскинулись песчаные пляжи, дразня нас своей привлекательностью. Народ отдыхает с палатками, ловит рыбу. Вечерами светят походные костерки, периодически выбрасывая в безоблачное звёздное небо снопы ярких, золотистых искр. Сплошной романтизм. Нам бы туда. Так нет. Нам служить службу ратную, стрелять из автомата, копать окопы, стаптывать казённые сапоги, натирая мозоли, просаливать гимнастёрку своим собственным, курсантским потом.

Мы будущие врачи, офицеры, начальники полковых медицинских пунктов. И здесь, в лагерях, мы учимся эти пункты разворачивать, ставить шатры и палатки, проводить сортировку раненых и пораженных, санитарную обработку, оказывать помощь, проводить эвакуацию и т. д. Командует сборами полковник Хата. “Солдатушки, браво ребятушки, а где ваша Хата, наша Хата возле медсанбата…”, или “Враги сожгли родного Хату, судили всю его семью…”. Вообще, у нас на военной кафедре хохляцкая мафия.

Два хохла разговаривают:

- Ты знаешь, как москали борщ называют?

- Как?

- Первое.

Единственные русские люди, это подполковник Сохранский Сергей Сергеевич, он ко всем относится

по-человечески и “вечный капитан” Калашников. Калашников хорош и красив, огромные будёновские усы, гусарская стать и выправка. Мощный, убойный и безотказный, как наш любимый автомат. Прямой, надёжный и принципиальный, как тот купец, что с Кирибеевичем махался. Он вечный капитан, поскольку пьёт и о карьере не думает, он формально занимается с нами строевой подготовкой. Калашников добр и снисходителен. Никого не наказывает за проступки, не назначает внеочередных нарядов. Сохранский Сергей Сергеевич (три “С” или “SS” + “S”), очень колоритный мужик, невысокого роста, с двойным подбородком. Лысый, круглый, как колобок, с кривыми ножками, с огромной расщелиной между верхними резцами, которая придаёт лицу добрейшее выражение, и совершенно незабываемыми командирскими интонациями. - Товар-р-рищи офицер-р-ры, - обращается он к нам.

В 1994 году я ездил в Яхрому (на “Лыжню России”) провожать женскую лыжную сборную в Канаду на чемпионат Мира (Вяльбе, Данилову и прочих), кстати, этот чемпионат наши девочки выиграли по всем статьям, и там встретил Сергея Сергеевича Сохранского, он работает хозяйственником при сборной. Мы поболтали, вспомнив общих знакомых. Как ни странно, меня он, почему-то, помнит. Он остался таким же весёлым и добродушным, только форму сменил. А вместо фуражки – лыжная шапочка “петушок”.

Остальные офицеры над нами просто издеваются. Вот и сегодня, пока мы были на зарядке, в палатках провели шмон и конфисковали всю туалетную бумагу. На утреннем построении на законный вопрос: “А чем нам подтираться”, капитан Чирвон отвечает: “Вы что, сюда ср-р-р-ать приехали? Подтирайтесь сосновыми шишками”. Это произвол и прямое издевательство, но это армия, система, механизм, с которым бороться невозможно, мы для армии – паровозное мясо. Лагерь тут же остался без наглядной агитации, исчезли боевые листки и стенгазеты. Конечно, туалетной бумагой мы тоже со временем разжились. В отместку мы прикормили бездомного кобеля, нарекли его Чирвоном. Он с удовольствием откликается, бегает с нашей ротой на учения, участвует в строевой подготовке, и, как ни странно, настоящего Чирвона тоже не любит. Деловито порыкивает и потявкивает на своего тёзку при встрече. А ещё, в ответ на произвол, мы выходим гадить

по большому и большим коллективом на лесную аллею, поближе к офицерским домикам, где гуляют офицерские жёны. Садимся в позу орла, развешиваем на кустах ремни и фляжки и демонстративно облегчаемся, чтобы жизнь им мёдом не казалась. Собственно, наш курсантский сортир почти ничем не отличаются от этой лесной аллеи. Поперёк двадцатиметровой траншеи положены шпалы. И всё. Всё…

Сержанты и ефрейторы, наши сокурсники, штатно отслужившие в армии и теперь занимающие “командные” посты, тоже, как с цепи сорвались, выпендриваются, подстать офицерам.

Но здесь проще, мы говорим: “Ребята, кончай террор. Во-первых, вам с нами ещё учиться целый год, а во-вторых, обратно нам с вами возвращаться пароходом, как бы чего не вышло…”. Наши намёки и угрозы, может и не очень страшные, но заставляют задуматься. Это гасит их “начальственный” сержантский пыл. И ещё у нас есть Аяврик. “Аяврик”, - это кличка курсанта Вербицкого. Он маленький, толстый, неказистый человек с большими ушами, кучерявой рыжеватой головой, прыщавым лицом и конопатыми руками. С виду “ботаник” или “звездочёт”. Ему очень тяжело, гимнастёрка мокрая от пота, он весь красный, сальный, с одышкой, пот вперемешку с пылью создают на лице грязную морщинистую корку. Но Аяврик не жалуется, не стонет, стоически снося все тяготы и лишения курсантской жизни. Он явно заслуживает уважения. Унижать и обижать его никто не смеет, у него чудовищный характер и настолько интенсивная ответная реакция на любую агрессию, что оппонентов в дрожь бросает. Он, как волчонок, показывает зубки, огрызается, но может показать нож, или замахнуться сапёрной лопаткой, и ни у кого нет сомнения, что Аяврик пустит их в ход…

Берегитесь, сержанты.
Сегодня в наряде,
Назначен посыльным
И бегаю, словно шестёрка,
Сержанты все - бляди,
Землёю могильной я их бы засыпал,
Иль просто бы сжёг их в каптёрке…

На учениях, в теме “атака”, мы, с криками: “Ура!”, бежим на “неприятельские” укрепления. Сержанты скачут впереди, им так положено. Они боязливо оглядываются назад, на наши озверевшие лица, опьянённые азартом боя. “Без команды не стрелять! Не стрелять! Ведь убьёте”. Хотя в рожках холостые патроны, но такая опасность существует, особенно с близкого расстояния. Но все палят, куда попало. Не до команд. На войне, как на войне. Бой есть бой. Вперёд, в атаку! Спасайся, кто может!

Мы базируемся в том месте, где во время войны стояла Таманская дивизия. Все дороги сделаны из мелкодисперсного песка, практически пыли. Когда рота марширует по дороге, её практически не видно. Мы окутаны клубами этой едкой пыли, которая проникает везде и всюду, во все складки, щели, поры. Мы маршируем, словно коллектив ёжиков в тумане. Мы все одинаково серые, как ночные кошки, пыль забивает ноздри, хрустит на зубах, сушит рот, налипает на язык и дёсны. Отплеваться невозможно и бессмысленно. Один из курсантов жалуется Чирвону (не собаке): “Товарищ капитан, я не могу ходить по этой пыли, у меня аллергия, у меня бронхиальная астма”. Чирвон не медик, он строевик, и ему всё по барабану, всё одно, что бронхиальная астма, что острый триппер. Раз попал в военные лагеря, значит здоров. Он отвечает: “Вот вы у меня, товарищ курсант, проползёте сейчас по этой пыли километра два, и всю вашу аллергию как рукой снимет”.

Не человек, а портянка какая-то. А ещё офицер.

Кстати, как оказалось, портянка – очень удобная штука. Главное научиться её правильно наматывать. Она сидит хорошо, не сбивается, в отличие от носка, очень быстро сохнет. Достаточно во время привала, на несколько минут повесить её на сапог, и всё, портянка сухая. Если нет времени её сушить, можно просто перемотать её внутренней стороной наружу. Тоже будет зашибись…

То ли в армии так принято, то ли наш капитан большой любитель солдатского вокала, но везде и всюду мы ходим с песнями, оглашая лесную округу нестройной разноголосицей:

Стелет ночь густые тени,
Но не спит горнист в полку,
Завещал товарищ Ленин
Быть солдату начеку.
Завещал врагам на горе,
Как гласит устава речь,
И на суше и на море
Революцию беречь…

Первая рота поёт: “Дорогая моя столица, золотая моя Москва”, а мы горланим: “Стелет ночь густые тени”. Где капитан её выкопал, непонятно, но слова он нам все написал, мелодию напел, заставил разучить. Мы отрепетировали. И, теперь, чуть что:

Помнишь, в небе тучи плыли
Над дорогами войны,
Мы в походах изучили
Географию страны…

Как-то, возвращаясь с очередного марш-броска, усталые и голодные, изнывающие от жары и жажды, с полными ртами и ноздрями вездесущей пыли, мы отказываемся петь. Не сговариваясь, мы ответили дружным молчанием на команду: “Запевай”. Что тут началось. Чирвон, собака (не собака), как с цепи сорвался. Последовало: “Газы! Бегом Марш!” и вдогонку: “Я вас научу петь”.

И научил. После сорока минут бега в противогазах, мы “сломались” и достаточно дружно проорали требуемую песню, после чего отправились на обед. И чего, спрашивается, упирались??? Так буби легли.

Рядом с нами стоит геологоразведочный институт, калининский мединститут, и МИМО. Геологи – танкисты, обкатывают нас танками. Во время “обороны” мы сидим в окопах, а геологи на танках над нами ездят. Между прочим, страшно. Как им доверяют? Подавят же нас к едрене фене. Мимошкинским лагерем залюбуешься. У них новые палатки, чуть ли не паркетный настил в них, в отличие от наших. Наши палатки, заклеенные пластырем, стоят прямо на песке. В песок закопаны консервы “минтай в томате”. Нам их дают три раза в день, и всех уже мутит от одного их вида. Мы выстилаем консервами пол. Мимошники играют в карты на шахматной доске, если мимо проходит кто-нибудь из офицеров, карты прячутся под доску, все делают умный вид, морщат лбы, и создаётся ощущение, что досуг проводится культурно. Еще в лесах таятся партизанские отряды. Партизаны, это гражданские, запасники, вызванные на переподготовку. Им можно только позавидовать. Такое впечатление, что они только пьют и закусывают, да ещё на природе, на свежем воздухе. Птички поют, бабочки летают. Эдакий массовый пикник. Красота…

Нам, медикам, иногда выпадает счастье отбывать очередной наряд в медпункте. Это благодать, а не служба, ходишь три раза в день снимать пробы в столовую, целый день сидишь в теньке, на приёме, в белом халате. Самый тяжёлый труд, - это вымыть пол в медпункте. Пол линолеумный, моется в пять минут, не работа, - удовольствие. Желающие получить освобождение от военных действий на 99% симулянты и на 100% студенты МИМО. Через одного заходят с просьбой - предложением:

- Доктор, освободите от строевой подготовки, я вам десять рублей дам.

Можно озолотиться, но советские врачи взяток не берут. Да! Да! Да! И мимошники идут служить по всей форме…

Да-а-а, вот это наряд. Так служить бы да служить. Таких нарядов можно хоть, сколько вне очереди наполучать. Да кто ж даст. Это тебе не на кухне котлы отдраивать от пригоревшей каши, да несметное количество солдатских мисок отмывать.

……………………………………………………………

На военных сборах мне по ночам снится один и тот же сон, будто пью я портвейн из горлышка, жадно, крупными глотками и с неописуемым наслаждением … Ладно б девки снились, или, на худой конец, еда какая-нибудь, ведь голодовали здорово, а то портвейн… Бред какой-то. И, главное дело, этот портвейн так засел в башку, что когда служба в лагерях закончилась, и мы вернулись в Москву, я говорю Гришке, мы с ним жили в Троицке, окончили одну школу и институт; Гришка, что характерно, тоже стал анестезиологом; работает в Пушкино, под Питером:

- Давай купим портвейна, сядем на берегу реки Десны, (это рядом с Троицком), выпьем, покупаемся, а уже потом домой. Гришку уговаривать не пришлось.

- Давай.

Мы, сгоряча, купили две бутылки “Кавказа” (вроде обычная доза), ещё яблок и печенья и расположились уютно на травке, на берегу Десны. Выпили, с огромным трудом и почти отвращением, одну бутылку (ты его пьёшь, а он, подлец, назад, чуть ли не пальцем запихивали), а окосели так, будто пили первый раз в жизни. Я не помню, как добрался до дома. С тех пор мне алкоголь больше никогда не снился. Мой папа был очень удивлён, увидев меня пьяным, но никаких вопросов не задал. Всё-таки какой, никакой, а дембель.

……………………………………………………………

Примерно такое же отвращение, как в тот раз к портвейну, я испытал, несколько лет спустя, к пиву. Были мы в горах, в походе, полная автономия, из напитков - водка да чача. И мужики, затосковав по пиву, начали нагнетать обстановку, вслух мечтая о том, как они спустятся с гор и напьются холодного живительного напитка. Я тоже заразился этим желанием, но, спустившись с гор и прильнув к долгожданной кружке, тут же разочаровался, с огромным трудом выпив половину. Вот такое несоответствие между мечтой и реальностью…

………………………………………………………………

Как это ни печально, но в военных лагерях я был вынужден праздновать свой день рожденья. Он случился за день до принятия присяги. А ещё за день перед этим, нам устроили банный день и постирушку. Чтобы на присяге мы смотрелись чистыми и аккуратными. Выглядел банный день следующим образом. Нас привели на берег Волги, построили в длинную шеренгу, приказали раздеться, войти в воду по коленки, мыться и стираться. Офицеры сели на высоком берегу, покуривая, посмеиваясь над нами (представляете двести человек стоят раком) и раздавая наряды вне очереди, тем, кто осмеливался зайти глубже коленок, или окунуться. В результате таковыми оказались все. Наказания пришлось похерить. Я постирал гимнастёрку, а когда стал сушить её на берегу, вспомнил про десятку, лежавшую в кармане. Эти десять рублей мы с Гириным собирались пропить за моё рождение. Но десятки в кармане не оказалось. Приняла Волга от меня подарок. “Сказала мать, - бывает всё, сынок”. Мой приятель, сосед по нарам, Мишка Гирин, по кличке “генерал”, успокоил меня: “Не расстраивайся. Выпьем одеколону. Дёшево, но сердито, пробирает насквозь. Так кайфанём, всю жизнь помнить будешь”.

После обеда мы сбегали в “военторг” и купили флакон “шипра”, за смешные деньги, копеек за семьдесят. Гирин оказался специалистом. “Нужно взять с собой воды, сахара, хлеба, хорошо бы огурец”. Всё вышеперечисленное мы раздобыли, и вечером, после ужина отправились на берег Волги, отмечать “великое событие”. Гирин разлил одеколон по нашим армейским кружкам, разбавил эту зелёную жидкость водой, после чего она стала молочно-белой. “Надо выпить всё залпом, потому что второй раз ты “это” пить уже не сможешь, вырвет. Запьёшь всё водой, закусишь сахаром. А потом уже зажуёшь огурцом. Задымишь сигареткой. И сиди, балдей”. Часа через два мы вернулись в расположение лагеря, обосновались в курилке, задымили. Настроение было прекрасное. Импровизированный праздник удался на славу. Отбой уже прозвучал, но в палатку идти не хотелось. Небо было чистым и звёздным. Вечер едва колыхался, - тёплый и мягкий, нежно окутывал и обнимал нас, вместе с табачными, дымными клубами, навевал хорошие воспоминания… Мы, вполголоса, переговаривались…

Дежурный офицер (причём не наш), заметив светящиеся огоньки сигарет, неожиданно вынырнул из темноты и спросил строгим голосом:

- Что вы здесь делаете, после отбоя?

- Да вот, сижу, от дежурных офицеров поздравления принимаю. Ответил я.

- Что?!!

Гирин чуть со смеху не описался, когда мы, спасаясь от офицерского гнева, по кустам бежали в свою палатку, унося ноги от дежурного.

……………………………………………………………

По возвращении со сборов, на следующий день, я уехал в “Золотую поляну”, это база отдыха под Геленджиком, в Прасковеевском ущелье, от института им. Курчатова. Родители мои там работали. Всё их тянет поближе к источникам радиоактивного излучения. Пока я спал, переваривая портвейн, перемешанный с радостью возвращения и незатейливым отцовским ужином, от мамы пришла телеграмма, что она там, на месте, купила мне путёвку. Утром мы с отцом отправились на Курский вокзал за билетом. Пока папа добывал мне билет, толкаясь в очереди за бронью, я стоял у здания вокзала, курил. В течение получаса у меня дважды менты проверили документы. Стрижен я был под ноль, худ был до безобразия, потерял за месяц восемь килограмм и весил около пятидесяти семи, чёрен от загара и отсвечивал заживающими ссадинами на носу, щеке и под глазом. На меня с дерева упала чугунная труба. Как не убила? Благодаря внешнему виду, из Новороссийска до Геленджика меня мужики довезли бесплатно (категорически отказались брать деньги), спросив, где “служил”, и куда еду… Отец благополучно купил мне билет в поезд Москва - Новороссийск и я, также благополучно, отбыл. В купе ехал с одними женщинами. Тетки меня явно побаивались, охраняли свои сумки и чемоданы, косо смотрели в мою сторону и перешёптывались. А я, чтоб скоротать путь, пил вкуснейший болгарский вермут в ресторане вместе с красивой женщиной по имени Наташа из соседнего купе. На Наташе было одето полупрозрачное, голубое, в цветочек платьице, и когда она стояла в дверном проёме купе, я сходил с ума, настолько привлекательными и соблазнительными были её стройные ножки. Как в последствии выяснилось, Наташа служила майором милиции в Питере. Ничего себе? Оказывается ничто человеческое милиционерам тоже не чуждо…

Мама купила мне путёвку на турбазу от “Лентрансавто”, которая находилась по соседству с “Золотой поляной”. Наказала мне, если будут спрашивать, отвечать, что я работаю шофёром. Но я поступил ещё круче, отвечая, что я лётчик-испытатель. Девки визжали от восторга. Жил я в двухместном номере с фотожурналистом Жураковским с Байкала.

Его фотоработы висели на ВДНХ, и их я потом видел. Жураковский был оперирован по поводу рака желудка (субтотальная резекция), прятался от солнца, не ходил на пляж, а ходил в горы, пил мёд, занимался дыхательной гимнастикой и траволечением у какой-то местной целительницы.

- Пойдём, шашлык поедим вместо ужина. Предложил он мне как-то.

- Пойдёмте.

Жураковский ел шашлык, на мой вкус чудовищно перчёный. У меня даже слезились глаза, и горел огнём весь рот. - Ты вином запивай, водой перечный огонь не унять, - советовал мне журналист, сам при этом сыпал чёрный перец щепотками в рот, сопровождая каждый кусок мяса (такого я ещё не видел) и даже не морщился, явно получая от этого удовольствие. Вино мы пили с загадочным названием “Мускатель”, есть такой сорт винограда, если кто не знает. “Мускантель”, как я его называл.

В тот год, 1981, я познакомился с Серёгой, Сергеем Можайцевым. Мы дружим до сих пор. Я тогда, достаточно неплохо играл в пинг-понг. Встал к столу и высаживал всех подряд. Дошла очередь и до Серёги. Он проиграл и говорит: “Меня Сергеем зовут, бросай ты этот теннис, пойдём на перекладине поболтаемся”. Мы поболтались, познакомились. Помимо общих увлечений, - перекладины, гитары, пинг-понга, плавания, оказалось схожим мировоззрение, отношение к жизни. С Сергеем мы подружились и несколько лет, точнее пять, ездили в отпуск вместе, ну и, конечно, общались в Москве. Серёжка меня, время от времени, втравливал в различные авантюры, то мы с ним ели мёд, запивая его яблочным уксусом (после этого Серёга слёг в больницу с тяжелейшим гастритом), то купались в проруби (он заработал простатит, я хронический гайморит). В какой-то год, кажется 1982, Сергей предложил мне - сплавем до горизонта. Помните анекдот. У армянского радио спрашивают:

- Далеко ли до коммунизма?

- Коммунизм на горизонте.

- А что такое горизонт?

- Горизонт, это воображаемая линия, по мере приближения к которой, она удаляется всё дальше и дальше…

Хорошо, поплыли. И на следующее утро мы поплыли, меняя стили, наметив себе целью заплыва маячившую на горизонте шаланду. Доплыли, повисели на борту, отдышались. Повернули обратно. Как же было тяжело плыть назад. Берег виднелся тонкой, еле заметной кромкой и никак не хотел приближаться, создавалось ощущение, что ты барахтаешься на одном месте, а отяжелевшие, “свинцовые” руки дополняли это ощущение. Прибавили нам сил и скорости пограничники, подплывшие к нам на катере, с автоматами на перевес: “Залезайте, ребята, довезём”.

- Нет спасибо, мы сами.

- Ну-ну.

Так и плыли до берега в сопровождении погранцов, а там нас отвели на заставу. Разбирались, заполняли анкеты, убеждали военных, что мы не шпионы, а совсем наоборот, юные друзья пограничников, что мы “мастера” по плаванию, что нам без тренировок никак нельзя.

- Ну и плавали бы себе вдоль берега, хоть до Сочи, в противовес отвечали они.

В конце концов, созвонившись с турбазой и выяснив, вернее подтвердив наши личности, нас отпустили. Имели мы, правда, ещё одну неприятную беседу с начальником базы, но всё закончилось благополучно, нас не отчислили. А могли.

МОКОБ

- Доктор, а может быть, какие-нибудь таблеточки, пропишите?

- Ваша болезнь таблетками не лечится. Будем оперировать.

- Доктор, вот, пишут, что от курения рак лёгких возникает, это правда?

- Правда.

- А почему тогда вы курите?

- Потому что если б от курения возникал рак лёгких, я б давно уже бросил…

- А вы, сами, не боитесь раком заболеть?

- Нет, у меня иммунитет…

Я распределён в областную онкологическую больницу, в Балашиху. Окончил интернатуру, мне присвоена квалификация анестезиолога-реаниматолога, я молодой специалист…

Этика, деонтология. Надо ли говорить, или не говорить пациенту, что у него рак? У нас в стране этот вопрос до сегодняшнего дня однозначно не решён. Вон у Рейгана был рак прямой кишки, и все средства массовой информации всего мира трубили об этом и ничего… Вылечили… Правда сейчас он умирает от болезни Альцгеймера, потому что вообще не употреблял алкоголя, средства профилактики многих замечательных болезней, но это совсем другая история, хотя, оговорюсь, совсем непьющие не вызывают у меня доверия, а наоборот вызывают некоторые подозрения. Как-то это не по- нашему. Шпионы и те себя так не ведут…

Но, как не крути, у нас не Америка. Наш народ привык, что его все, всюду и во всём обманывают. И ко всему относится с недоверием. Мы одного гражданина положили к себе, в онкологию, по направлению, обследовали его, ничего онкологического не нашли, с чем его поздравили, поцеловали на прощанье и выписали. Так он, шкура, не поверил, перешёл на другую сторону улицы, забрался на крышу девятиэтажного дома и спрыгнул вниз…

Юрию Бероеву, заведующему отделением, из-за этого пациента строгий выговор объявили. А в чём он виноват? Но выговор не туберкулёз, через год снимается автоматически.

- Ты мне пионеров не ставь!!! У меня не какая-нибудь гинекология, а торакальное отделение.

“Пионер”, это я. А шумит и возмущается Анатолий Георгиевич Куницын. Он заведующий отделением лёгочной хирургии и шумит, в общем-то, не напрасно, так как работа в этом отделении для анестезиолога представляет высшую категорию сложности, - раздельная интубация бронхов, однолёгочная вентиляция, специфическое оборудование: двухпросветные трубки Карленса, Уайта, трубки для интубации правого и левого главных бронхов, высокочастотная дыхательная

аппаратура и прочее. Дело в том, что во время операции нужно отключить от дыхания оперируемое лёгкое, чтобы оно не мешало хирургу работать. Но, так как из кровообращения лёгкое не уберёшь, образуется так называемый “шунт справа налево”, - сброс необогащённой кислородом крови в кровяное русло, возникает кислородная задолженность со всеми вытекающими последствиями. Нет ничего, опасней гипоксии. В общем, нужна и техническая подготовка, - умение вставить нужную вещь в нужное место. Необходимо знание вышеперечисленных проблем и умение с ними бороться. Шумит он на Сашку, Александра Ивановича Кованова, исполняющего обязанности заведующего анестезиологическим отделением (настоящий заведующий в Йемене, в Адене). Сашка название улицы Шаболовка произносит как Шабаловка, с ударением на втором слоге (слушается непривычно и смешно), когда ругает медсестёр, грозится в следующий раз их попробовать и ремнём и в прямом смысле. Напугал промежность пальцем. Сашка, смерть как, не любит работать в торакальном отделении. При любом удобном случае сбагривает эту работу кому-нибудь другому. Сегодня это я. А Куницын нервничает зря. Я эту работу знаю, в подобных операциях участвовал. Скоро Анатолий Георгиевич это понимает. По окончании операции мы идём вместе пить чай (меня приглашает Куницын), знакомимся поближе. И, в дальнейшем, трудимся с взаимным удовольствием.

Онкология, это самое “взяточное заведение”, которое мне только встречалось. Мздоимство процветает. Я взятки брать не умею (чай не пчела), но меня этому настойчиво учат. “Ты обязан брать деньги, если хочешь у нас работать, не нужны самому, можешь отдавать нам…” “Мздоимцем можешь ты не быть, но только мзду ты брать обязан”. “Чем больше специалист, тем большие деньги он берёт”. Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя...

Разговор врача и пациентки:

- Доктор, я даже не знаю, как вас благодарить.

- Душечка, с тех пор, как человечество придумало денежные купюры, над этим вопросом не стоит даже и голову ломать.

Год спустя, вернулся Сергей Викторович Огай (он кореец - все собаки из Балашихи ушли от греха…), наш заведующий. Он Сашку “сослал” в пищеводное отделение, самое бесперспективное в плане взяток. Я как-то спрашиваю у Сашки: “Слушай у тебя завтра две операции, ты больных-то смотрел”. Он: “А что их смотреть, всё равно ничего не дадут”.

У операционных сестер свой сленг. Пойду, помоюсь – означает - пойду готовиться к операции, в том числе и руки вымою по самые локти. Пойду, подмоюсь – означает – пойду, поменяю уже работающую медсестру или помогу ей. Без привычки слушается, по меньшей мере, странно. Представляете, сидит целый коллектив, кто чай пьёт, кто салфетки скручивает, вдруг какая-нибудь медсестра, поговорив по местному телефону, встаёт и объявляет во всеуслышание: “Пойду, подмоюсь, хирурги просят”. Каково? Ну, это так, к слову, может и не пригодится…

Есть у нас хирург Емельянов Сергей Сергеевич, к. м. н., стаж у него вполне приличный, но каждая операция для него как будто первая в жизни, волнуется, трепещет, как карась на сковородке, из туалета не выходит, кишку опорожняет, чтобы в операционной не обделаться…

У хирурга, как у памятника Дзержинскому, должны быть чистые руки и холодная голова. У Сергея Сергеевича мозг всё время воспалённый, а руки от волнения мокрые и липкие. Да, к тому же, “грязные”, как он их ни моет, вечно в смывах и посевах с его рук вырастает всякая гадость, то кишечная палочка, то ещё чего-нибудь похуже…Хорошо, что микробов не видно (они же маленькие), а то б к нему никто и близко не подошёл. Руки в нашей конторе моют по Спасо-Кукоцкому. Сначала мылом и щеткой в проточной воде. А потом в трёх тазах с аммиаком. Куницын только имитирует мытьё, окунёт руки в тазик и бежит оперировать. Александра Яковлевна, наша старшая сестра, регулярно берущая посевы ворчит на него: “Анатолий Георгиевич, опять руки не моете”. “Яковлевна, ты ж знаешь, я стерильный”. И, действительно, у Куницына с рук никогда ничего не высеивается. В отличие от рук Емельянова, хотя тот моется по всем правилам и с утроенным усердием. Я полагаю, что если из человека говно прёт изнутри, то отмыть его сверху невозможно, надо менять нутро…

И если у тебя в этом деле ничего не получается, найди мужество, признайся сам себе, да поменяй занятие, трудись, например, в поликлинике. Сколько их, неоперирующих хирургов, сидит по разным кабинетам. Как звучит – НЕОПЕРИРУЮЩИЙ ХИРУРГ, фантастика, почти как ДЕТСКИЙ ПЕДИАТР.

Все мы при поступлении в институт мечтаем стать хирургами, Пироговыми да Склифосовскими, по меньшей мере. Амбиции просто поднебесные. И я грешен, и я мечтал, причём желания и устремления менялись на протяжении учёбы несколько раз. Разочаровался в хирургии на втором курсе. У нас начался цикл общей хирургии и, буквально на втором занятии, нас отвели в операционную. Оперировали грузную женщину, страдающую желчнокаменной болезнью, хроническим калькулёзным холециститом с частыми обострениями, осложнённым механической желтухой. Когда сделали разрез кожи, половина группы попадало в обморок. Мы с Мишкой (будущий патанатом, ему всё по-фигу), а я человек привычный (у Шумакова поработал, насмотрелся) вытаскиваем их в коридор, к окошку, суём в нос нашатырь. Первый разрез, он самый страшный для восприятия (для меня, по крайней мере, аж мурашки по коже), на дальнейшее, на всё что творится в ране, на внутренние органы смотришь уже спокойно, без содрогания, как кинофильм. Мы отстояли в операционной всё занятие (три часа, а операция так и не закончилась), и ушли на лекцию. На следующий день я спрашиваю у преподавателя, как самочувствие у вчерашней пациентки. В ответ: “Она умерла”. Я чуть не заплакал.… Как так? Отчего? Почему? Что это за хирургия такая? Привыкнуть к мысли, что люди умирают невозможно, тем более в руках врачей.

Анализируя всё ретроспективно, я думаю, что избежать летального исхода было почти невозможно. У пациентки было много сопутствующих заболеваний: ожирение, общий атеросклероз, гипертоническая болезнь, коронарокардиосклероз, ишемическая болезнь сердца, скрытая форма хронической сердечной недостаточности, плюс тяжелейшая основная патология, усугублённая тем, что желчные камни находились во внутрипечёночных протоках, извлечь их оттуда не было никакой физической возможности. Операция длилась более семи часов, да и анестезиологическая служба была несовершенной, наркозы проводились эфиром, фторотаном, очень токсичными веществами…

По окончании четырёх курсов и первой врачебной практики, которой руководил замечательный человек и хирург Юра Сиземов, (практика проходила в г. Петушки) я к хирургии воспылал вновь. Но это отдельная история.… Вернувшись в Москву, записался в кружок, занялся научной работой, сделал доклад по сохраняющим операциям на селезёнке, и хирургия открыла мне свои объятья, но в них я так и не попал…

А дело было так. На пятом курсе, в понедельник, в весенний солнечный день нам объявили, что в ближайший четверг, в 16.00 в деканате состоится распределение по специальностям. Наконец-то, здорово, ура! Надо сказать, что в мединститутах в течение пяти лет мы все вместе изучаем всё подряд, одни и те же предметы и только на шестом курсе овладеваем какой-то конкретной специальностью. Во вторник Мы с Колькой Санососюком (фамилия такая – Санососюк, с ударением на последнем слоге) пошли в баню с утра пораньше, выпили на радостях, потом зависли в женском общежитии на два дня, и в четверг к 16.00 явились в деканат. Приходим, а там покой, тишина, никого нет. А как же распределение? А оно уже состоялось в 10.00. Накануне, о переносе времени распределения было объявлено на занятиях, которые мы с Колькой прогуляли. Так я не попал в хирургию.… И славно.… Трам-пам-пам…

Коля – Николай Николаевич Саносососюк – мастер спорта по плаванию, неоднократный чемпион Москвы, брассист, поступил в медицинский институт вне конкурса, по спортивной разнарядке. Великан с открытой, простой, доброй, располагающей внешностью, обаятельной улыбкой, любимец женщин и преподавателей. Преподаватель по инфекционным болезням, когда Коля не смог ответить на очередной вопрос, причитает вслух: “Вот поставь такому (в смысле - бугаю) двойку, он тебя подкараулит после занятий. Всё равно придётся исправлять. Садись, три…”. Коля тугодум, да и с памятью у него не всё в порядке. Как-то мы дежурили (была такая повинность) втроём, Колька, Мишка и я, накануне зачёта по кардиологии и, когда уже легли спать в ординаторской, попросили Колю: “Всё равно читаешь, читай вслух”. Коля согласился и добросовестно отчитал нам “весь материал” по кардиологии.

В результате мы с Мишкой сдали зачёты без проблем, а Колька ходил ещё несколько раз безуспешно и, в конце концов, получил зачёт у заведующего кафедрой, сойдясь с ним на почве армреслинга и “достав” дефицитную тогда куртку “Аляска”. Коля учился очень тяжело, особенно на первых курсах, мы с Мишкой даже пару раз сдавали за него экзамены, переклеив фотографию в зачетке. Когда на втором курсе нашу большую группу поделили на маленькие, мы с Мишкой перешли в совершенно новый для нас коллектив. Коля пошёл с нами со словами: “Я не могу без вас учиться”. На занятиях по поликлинической подготовке Коля выписал больничный лист женщине с болезненной менструацией. Колю подняли на смех, мол ты что такой сердобольный. Так никаких больничных не напасёшься. Дал таблетку анальгина и пусть идёт работать. Санососюк Николай Николаевич добился распределения в хирургию, стал хирургом, отспециализировался по урологии и работает в больнице №50. Не пойму только, как его туда взяли и как он там уживается, единственный хохол среди евреев (Кан, Лоран и т.д.). Ведь говорят, где хохол прошёл, там еврею делать нечего. Может молва врёт?

Итак, Сергей Сергеевич – невзрачный человек маленького роста, метр с кепкой на коньках. Единственное, что есть примечательного, это борода, как у Фридриха Энгельса, да очки, как у Джона Леннона. Сбрей бороду, сними очки, и нет человека. Живёт он где-то в Измайлово и на работу бегает на своих двоих (как будто они казённые), летом, осенью, весной - бегом, а зимой на лыжах, и, заметьте, каждый день. Прибежит весь грязный, потный, в душе полощется, затем в сортире сядет, думает, морально на операцию настраивается. Оперируют и ассистируют хирурги друг другу по очереди. Сегодня Сергеич оператор, ассистент у него Геннадий Лыткин.

Гена вбегает в операционную с опозданием, пьяный и чумной, встаёт к столу, распространяя в окружающую атмосферу лёгкий аромат тяжёлого водочного перегара. У Сергея Сергеевича и так всё из рук валится, а тут ещё такой ассистент, стоит и держится за крючки, чтобы не упасть. И он запричитал: “Вот… Такая сложная, ответственная операция (как будто бывают безответственные), а ты мне всю работу срываешь, у тебя одни пьянки на уме, вместо того, чтобы помогать, ты мне только мешаешь и т.д.”. Гена не выдержал и, ни слова не говоря, старательным строевым шагом вышел из операционной…

Пошел он ни много, ни мало прямо к главному врачу, по пути заскочив в ординаторскую и написав заявление следующего содержания: “Я, Лыткин Геннадий Васильевич, такого-то числа явился на работу в нетрезвом состоянии и сорвал операционный день Емельянову Сергею Сергеевичу, за что прошу меня сурово наказать. Число, подпись”.

Гена живёт в одной квартире со мной, в соседней комнате, ему сорок пять лет, он в недавнем прошлом штангист, что заметно: небольшого роста, коренастый, крепкий, сильный мужик. Он уже лет десять пишет диссертацию о путях метастазирования при раке молочной железы. У него целый чемодан текста, цифр, диаграмм, графиков. Обсчитывает материал он на арифмометре. ПК тогда ещё не было или были в жутком дефиците. По пятницам к Гене приезжает его сожительница Люда. Люда живёт в Пушкино, она его бывшая пациентка. Гена оперировал её по поводу саркомы бедра, потом она получила курс лучевой и химиотерапии. Результат налицо. Она и теперь здравствует. Родила от Гены дочку. Геннадию Лыткину, если попала капля спиртного в рот, пиши, пропало. Становится он дурным, остановиться не может, и каждую пьянку заканчивает употреблением одеколона. Откуда такая маниакальная любовь? “Арамис”, - коньяк среди одеколонов, - заявляет Гена. Потом ему становится плохо, и немудрено. Он пол ночи рычит в унитаз, распространяя по квартире аромат одеколонной блевотины. Должен сказать, что у Гены под кроватью хранится, как минимум, два ящика коньяку (подношения пациентов). Есть там и ширпотреб, такие, как “Апшерон”, “Белый аист”, но есть и отличные армянские и французские коньяки, “Ахтамары”, “Наполеоны” и “Мартели”. Для чего он их хранит и накапливает? В хозяйстве пригодится. У Гены, вообще, какая-то страсть к накопительству. Эдакий куркуль. Он на зиму солит столитровую бочку капусты. Капусту он шинкует ножом и мнёт её тщательно руками. Заготавливает клюкву, бруснику, варит компоты и варенья, солит, сушит, вялит, что только можно. Закупает картошку мешками, луковые связки развешены в комнате по стенам. Как-то заходит ко мне за пару дней до зарплаты: “Одолжи три рубля, чтобы двадцать пять не разменивать. А то разменяешь и не заметишь, как уйдут”. Гена клал деньги на сберкнижку, и зарплату и взятки. Как-то, по пьяни, он мне её показывал, там было боле тридцати тысяч рублей. Это по тем-то временам. Тогда шикарную кооперативную квартиру можно было купить за две тысячи. А Гена жил в служебной квартире и ждал жильё от государства более десяти лет. Кстати, дождался.

Вернусь к Люде. В один из зимних, морозных выходных дней, Гена с нею выпивал, выпивал, закусывал, закусывал. Рассказывал ей про свою диссертацию. Учёный хренов. Люда слушала его, открыв рот, запивая Генины рассказы портвейном. Потом Люда отказалась пить дальше.

- Ген, я больше не могу.

- Пей, сука! Рассвирепел Геннадий.

И начал её душить, пытаясь силой влить в неё стакан портвейна. Во время удушения нащупал у неё на шее опухоль. Тут профессионализм взял верх, Гена временно протрезвел, заинтересовался открытием, внимательно пропальпировал опухоль, затем позвал меня на консилиум. Вместе мы Людку посмотрели, пощупали, приговорили к операции. В понедельник, через день, Гена положил её к себе в отделение, а во вторник мы её благополучно прооперировали. К счастью, онкологии у неё не оказалось, а оказалась доброкачественная опухоль щитовидной железы (аденома), с чем её и поздравляем…

А Гена-то, каков? Все-таки и от безудержного пьянства есть польза.

Теперь вернусь к ранее описываемым событиям, к операции Сергея Сергеевича, с которой Гена ушёл, написав на себя заявление главному врачу. Началось всё ещё накануне, в пятницу. Я решил навестить родителей, собирался потихоньку, А Гена с Лёхой, Богатырёвым Алексеем Григорьевичем, сели выпивать по случаю той же самой пятницы. Мы, втроём, - Гена, Лёха и я, жили в трёхкомнатной квартире. Лёха был, как и я, анестезиологом, было ему тогда пятьдесят три года, а дури в нём на целый стольник. Маленький, сутулый гражданин с бегающим колючим взглядом. Но, в душе, добрый.

Пить с ним не любили. Потому что была у него манера подливать в стаканы, собутыльникам или собутыльницам, медицинские, в частности, анестезиологические препараты. Справедливости ради надо сказать, что никаких корыстных целей он при этом не преследовал, и сам тоже эти препараты употреблял, за что, в конце концов, и поплатился жизнью. Его пьяный труп нашли на даче. Лёха умер вместе со своим собутыльником. Отравились они барбитуратами и водкой.

Так вот, сели они выпивать по случаю пятницы, и я, выходя уже из квартиры, застал обрывок разговора. Гена говорил:

- Мне все твои лекарства до лампочки. Меня ты никакими своими препаратами не возьмёшь, чихал я на всю вашу анестезиологию, да и на всех вас, анестезиологов, и на тебя, в частности.

- Уложу, как миленького, - возражал Лёха, - не родился ещё такой человек, который смог бы противостоять.

- Не уложишь, - парировал Гена.

- Спорим?

- Спорим.

Вернулся я в понедельник, забежал, буквально на пять минут, вещички бросить, да питание, которые мне мама с собой дала. Захожу в квартиру и вижу следующую картину: стоит в коридоре Гена, извиняюсь, раком. Упирается лбом в стену, для устойчивости, спит при этом, а под ним, - наблёванная лужа. Лёха спит на полу в своей комнате, рядом с кроватью, беспробудным, глубоким, нездоровым сном. Подаваемые признаки жизни очень сомнительные. Гену кое-как мне удалось растолкать. Он мотает головой, явно потерялся во времени и пространстве и не понимает, что происходит, и что я от него хочу.

- Как восемь утра? Какой понедельник? Где я? Почему дома? Сегодня же суббота. Какая операция? Какая работа? Куда идти? А где Лёха?

Опоздав на работу, Гена всё же пришел в операционную. Но продержался там недолго. Сами подумайте, кому понравится с похмелья нотации выслушивать. И так жить не очень нравится. А тут тебя ещё всякие Сергеи Сергеевичи воспитывать будут…

Дальнейшее вы уже знаете. Главный врач, прочитав заявление от Гены, был немало удивлён и озадачен поступком Лыткина Геннадия Васильевича. Он был бы рад спустить всё на тормозах, вообще никак не реагировать, обозвать Гену придурком, да отправить его проспаться. Но, положение обязывает. И главный, Иван Васильевич, вызывает к себе Бероева, непосредственного руководителя заявителя, и вставляет им обоим пистоны и объявляет строгие выговоры.

- Мне-то за что? Удивляется Бероев. И тут же спохватывается, - Извините, всё понял, вопросов нет.

Бероев потом несколько дней ходил, не мог успокоиться. Перед каждым встречным останавливался, разводил руками и говорил:

- Ну, муда-а-а-ак. Представляете. Ну, муда-а-а-ак. И это всё, что он мог произнести.

Как вы понимаете, слова эти напрямую относились к Геннадию Лыткину.

А Гена проспался и стал трудиться дальше, как ни в чём не бывало. А как иначе. Что сделано, то сделано. Обратно не вернёшь…

………………………………………………………………

Да. Каких только людей не пришлось повстречать мне на жизненном пути. Один из них – Эрик.

Эрик, - это Иващенко Эрнест Андреевич. Когда я с ним увиделся впервые и познакомился лично, водки он уже не пил, просто, совершенно не употреблял, поскольку только что вышел из лечебно-трудового профилактория. Были тогда ещё такие учреждения. Их упразднили уже в девяностые годы, а зря. Эрик туда отправился добровольно, в принудительном порядке. Его просто поставили перед выбором. Либо его увольняют по статье, либо он идёт лечиться. Эрнест сделал выбор в пользу лечения.

Это единственный человек, из тех, кого я знаю, кто от алкоголизма вылечился, мало того бросил курить и не понёс никаких психических и психологических потерь, не впал в депрессию, характер у него, говорят, даже улучшился. Он прекрасным образом нашёл, чем заменить водку в своей жизни, чем себя занять. Стал очень много читать, совершенствоваться в специальности, в течение трёх ближайших лет защитил первую категорию, потом высшую, занялся спортом, катался на велосипеде, плавал и играл в большой теннис. А ведь поменял он образ жизни, когда ему шёл уже пятьдесят второй годок…Эрнест Андреевич, фигура колоритная. Высокий, крупный мужик, с хорошим животиком и шикарными усами. Нечто среднее между гоголевским Бульбой и дядей Гиляем. Широкой души человек, с очень добрым, открытым сердцем.

Пил Эрик, что называется, “по чёрному”. Прибегал утром на работу, нежно опохмелялся, чем бог подаст. Подавал ему бог, для начала, пиво в больничном буфете, а потом коньяк и водку руками больных и выздоравливающих. Затем Эрнест Андреевич шёл в операционную, “втыкал трубку”. Есть у анестезиологов такой термин, характеризующий примитивизм действий при проведении анестезии. И больше его в операционной никто не видел. Он оставлял больного на попечение медсестры-анестезистки, слава богу, они у нас были опытными, умелыми и грамотными, и шёл керосинить керосин дальше. Эрика, как могли, прикрывали. Но шило в мешке не утаишь, это раз, во-вторых, даже самая лучшая медсестра, это вам не врач, и когда-нибудь встанет вопрос, который она разрешить не сможет, да и, вообще, сколько верёвочке не виться… Что и случилось. У одного из пациентов возникли серьёзные осложнения. Слава богу, не смертельные. То ли ему иногруппную кровь перелили, то ли ещё какая-то бяка произошла. Без комментариев. Почти подсудное дело. Кстати, медиков и судят, в основном, за неправильное переливание крови, да за криминальные аборты. Но, как у нас бывает, разобрали, пожурили, объявили выговор, отправили на учёбу. Эрик в ответ, - Осознал, исправлюсь, был не прав, больше не повториться. Вернулся с усовершенствования. И всё по новой…

У нас, в онкологической больнице, форма была пошита из какой-то пижамной ткани. Белая ткань с красными, синими, зелёными цветочками. Весёленькая такая пижамка, с настроением.

И вот, в один прекрасный день, идёт заместительница главного врача утром на работу и видит, у центрального входа в нашу больницу стоит Эрик, пьяный вдрибадан. Одетый в эту пресловутую пижаму, причем штаны доходят до середины голеней. На босу ногу обуты стоптанные сандалии. Курточка не застёгнута. Из неё торчит волосатое пузо. Клоун, да и только. Не мыт, не чёсан и не брит, очки висят на одном ухе, в руке расстёгнутый портфель из крокодиловой кожи, грязный и затёртый до дыр. Из портфеля торчат початые и полные бутылки с алкоголем различных видов, от пива до коньяка. И Эрнест Андреевич каждого встречного хватает за грудки и нечеловеческим голосом спрашивает:

- Как пройти в онкологическую больницу? Я тебя спрашиваю! Добавляя при этом различные нецензурные междометия.

Этого унизительно-постыдного зрелища заместительница вынести не смогла.

Судьба Эрика была решена. Ему был поставлен ультиматум. Или, или…

Эрик выбрал лечение.

ТРУБАДУРЫ

Ура, ура! Я еду в строительный отряд, врачом, сачканув медсестринскую практику (уколы и клизмы делать я и так умею). Окончил я всего три курса и врачом мне ехать ещё не положено, но я еду по направлению комитета комсомола (кто тут возразит?), досрочно сдав весеннюю сессию. Отряд у меня маленький, всего двадцать три человека, вместе со мной. Семь девчонок и пятнадцать мальчишек (без меня). Отряд мелиоративный из института Культуры (должны мы будем строить мелиоративные каналы, осушать болота в Калининской, ныне Тверской, области). Девки все с библиотечного факультета, мужики с эстрадного отделения, играют, в основном, на трубах, тромбонах, есть в отряде ещё жалейка и баян, и, конечно гитары… Мы называемся “Трубадуры”.

- Трубы и дуры, объясняет мне комиссар, показывая в сторону библиотекарш.

Я уехал вместе с квартирьерами. Нас семеро. Наша задача подготовить всё к приезду основной группы. Вкопать флагшток, обустроить вагончики-теплушки. Построить сортиры, типа “М” и “Ж”, душ. Получить посуду, продукты питания, выяснить фронт работ. И прочее, прочее, прочее…Командиром у нас Цветкова Ирина. Это боевая, некрасивая (если честно, просто страшная) энергичная барышня. В огромных очках, с высокой степенью миопии (и, как оказалось, слабая на передок, а ещё комсомолка…). Комиссар Мишка Беляев, балагур и отличный трубач, руководитель духового квартета (два тромбона, две трубы), в свободное время они репетируют фуги Баха. Мишка объявляет голосом Эраста Гарина: “Ива-а-ан Семё-ё-ёныч Ба-а-ах. Фу-у-уга.”. И ещё: “В нашем районе всё на “Х”: Ховрино, Химки, Хрюково”. (Институт Культуры расположен в Химках, на Левом берегу). В помощь нам, студентам, выделен местный плотник Василий, он строит туалеты и ухлёстывает за Ириной. Ах, Вася, Вася… Женатый человек, плотник, отец двоих детей. Хотя понять его можно, студенты народ весёлый, интересный, без водки не отдыхают, какой без водки отдых? Наливают не скупясь, и опять же барышни культурные и отзывчивые, открытые для тепла и ласки, входи – не хочу.… Вася, нашёптывая на ушко, интимно держал Иру за локоток и…, ну, в общем, входил. Посёлок, где мы обитаем, маленький, студенты, как бельмо в глазу. Васиной супружнице нашептали: “Василий-то твой у стю-ю-юдентов прописался… Просто днюет и ночует у них”. И Васина жена решила провести расследование…

Лагерь наш выглядит следующим образом: семь вагончиков, стоящих буквой “П”. Один из них мой (не подумайте, что я там живу), медпункт и изолятор (кого я собрался изолировать?). Есть столовая с газом и электричеством, комната для проведения культурно-массового досуга, душ на “солнечных батареях” и отхожие места (моя задача посыпать их обильно хлорной известью, чтоб аж глаза ело, к приезду всяких проверяющих). Моя непосредственная проверяющая, линейный врач, студентка первого медицинского института, чуть старше меня. У меня есть стойкое ощущение, что я ей нравлюсь. Уж больно она зачастила ко мне в отряд. Помогает мне вести медицинский журнал и вообще помогает. Иногда даже мы с ней ходим, гуляем по берегу реки Сестры, беседуем за жизнь. Звать проверяющую Ира, везёт мне на Ир. Она достаточно аппетитна, но я соблазну подружиться с ней по-настоящему не поддаюсь. Потому что уже дружу с двумя девочками. Одна девочка из нашего же отряда. Вторая местная. Из того же посёлка, где живёт Вася. На меня как-то косо смотрят и местные юноши, и наши трубадуры. Но наших я не боюсь. А по посёлку хожу смело, потому что подружка заверила меня: “Тебя не тронут”. Ну и хорошо, ну и славно…

День заезда отряда мы собирались праздновать широко: праздничный ужин с художественной самодеятельностью, песнями, плясками и танцами и неограниченным потреблением алкоголя. Должен заметить, что девушки с бибфака пили исключительно водку и исключительно солдатскими дюралевыми кружками, рюмок-то ведь не было, никогда не жеманничали, мол, хватит, хватит.… Вольёшь ей в кружку всю пол литру, она и рада, никогда не остановит, и будет хлебать эту водку, пока сознание не потеряет. Потом храпит до утра под вагончиком, в себя приходит. Культура пития…

Праздновать собирались широко, готовились. Готовилась и Васина жена. Отвезла детей к родителям в соседнюю деревню, вернулась, объявила Василию, что нынче вечером тоже собирается уехать денька эдак на три, собрала вещички в чемодан, и… Вася посадил жену в автобус, поцеловал на прощанье и… прямиком к нам в комнату проведения досуга. А Васина благоверная, проехав одну остановку, вышла, вернулась домой, дождалась темноты и под покровом ночи пришла к нам в лагерь. В досуговой комнате занавесок нет, сиди, смотри кино, мы там, как в аквариуме, скрывать нечего. Гуляем.

Вася с Ирой сидят в уголочке, держатся за ручки, воркуют. Нам до них и дела нет. Около полуночи потянулись “влюблённые” в командирский вагон. Надо сказать, вторая половина командирского вагона использовалась как инструментохранилище, там лежали лопаты, пилы, топоры и черт его знает что ещё. Потянулись они в вагон, жена за ними. Только тут, сколько ни таращься, хоть глаза прогляди, ничего не видно, - занавески. Дождалась она, пока голубки сизокрылые свет погасили, пробралась в подсобку, вооружилась топором и…

Слышим мы шум, гам, крики, нецензурную брань, визг, звон битого стекла… Мама дорогая! Что случилось? Побежали на шум. Врываемся в вагончик и видим следующую картину: сидит на топчане, привалившись затылком к стенке, окровавленная Ирина, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в топор, всклокочена, лоб рассечён, по лицу струится кровь, очки разбиты и болтаются на одном ухе, вся и разобрана, и расхристанна, и сопли пузырём. Бледнючий до бела, как спирохета с перепою, Василий, дрожащими руками, проводит удержание рассвирепевшей жены, что-то невнятное бубнит, а она, радость ненаглядная, в полный голос кроет всех и вся, весь наш стройотряд, всех студентов, министерство образования и культуры. Не стесняясь выражений, рассказывает о своих “сексуальных взаимоотношениях”, настоящих и будущих, с Васей, институтом Культуры, нашим деканатом, об особенностях Васиного анатомического строения и т.д.

- Шли бы вы домой. Ласково выпроводили мы дорогих гостей и стали успокаивать Ирку. Я считаю, что она счастливо отделалась. Промыли и перевязали ей боевые раны, очки пластырем склеили, напоили водкой с корвалолом, ну и сами выпили по пол кружечки на сон грядущий и отправились почивать.… А что ещё делать?

Но не тут-то было. Только все угомонились, разбрелись по теплушкам, прибегает Васина супруга, будь она неладна. “Врача мне, врача! Вася отравился!”. А в этом посёлке, как собственно во всей округе, в радиусе 10 км ни одного лечебного учреждения или медицинского пункта. На всю округу единственный врач, это я. Прихватил я собой аптечку, взял двоих добровольцев потрезвее, и пошёл спасать Василия. Васи в доме не оказалось. Мы побежали его искать, и, через несколько минут, обнаружили его сидящим на берегу реки “Сестры”, словно васнецовская Алёнушка. Вася пришёл топиться. И уже даже кирпич к шее привязал. Взяли мы его под белы рученьки и отвели домой. Вася не в себе. Жена рыдает, утверждая, что муж напился крысомора, есть такой крысиный яд, и с минуты на минуту сдохнет, словно суслик. Я промыл несколько раз Васе желудок ресторанным способом.

- Вася, ты жить хочешь?

- Да.

- Пей воду.

- Я больше не могу.

- Ты жить хочешь?

- Пей.

После чего вставлял ему два пальца в рот, и Вася изрыгал всё обратно. И так несколько раз. Примерно через час, полтора приехала “скорая” из Клина, фельдшеры посмеялись, промыли ему желудок через зонд и увезли, измождённого бесконечными промываниями, Васю с собой. В Клинской больнице ему ещё для полноты впечатлений ему сделали парочку очистительных клизм, дали слабительное. На следующий день, промытый и обессиленный, Вася вернулся домой…

На этом история не кончилась. Жена Василия на этом не успокоилась. Решила перевести разборки на другой уровень и написала в деканат института Культуры гневное, обличительное письмо, в котором рассказывала, что наш отряд вместо того, чтобы трудиться на благо Родины, занимается развратом и пьянством. Через несколько дней к нам в отряд приехала комиссия из института. Собирали общее собрание, зачитывали письмо, обсуждали ситуацию. Слава богу, отряд не расформировали, а назначили нам нового командира. Ирку год спустя я случайно встретил в метро. Она была вынуждена взять академический отпуск, чтобы не исключили из института.

В стройотряде мы занимались осушением болот, точнее, укреплением стенок дренажных каналов. С интервалом в один метр вбивали сосновые колья на 80 см, пришивали к ним доски и обкладывали вокруг дёрном. Дёрн прирастал и не давал стенкам канала осыпаться. Примерно такая технология. В одном месте был песчаный и ракушечный грунт. Там я нашёл какой-то органический оковалок, окаменелость весом килограмм двенадцать. Не поленился, отмыл, завернул в целлофан, сохранил. Позже привёз в Москву и сдал в палеонтологический музей. Оказалось, что это челюсть мамонта, причём очень хорошо сохранившаяся. Сотрудники музея были удивлены, так как в Калининской области следов мамонтов раньше не находили. Сказали, что если бы я его не принёс, а хранил дома, он бы рассыпался в пыль. А они эту челюсть пропитают в вакууме, под давлением специальным клеем и, таким образом, сохранят.

Рядом с нами, на соседнем участке трудились литовцы. Их было трое. Отец, здоровенный мужик – молотобоец, и два его сына. Работали они ударно, не покладая рук, просто “по-коммунистически”, без перекуров, с коротким обеденным перерывом. Один из мальчишек втыкал колья вдоль канала, молотобоец забивал их на нужную глубину, а второй юноша пришивал к кольям доски. Работа у них шла споро, дело продвигалось быстро. Мы приезжали к каналу, они уже работали, уезжали, они ещё работали.

Мы пытались войти с ними в контакт, познакомиться. Но литовцы не обращали на нас внимания, и контактировать, гады, никак не хотели. В отместку, в конце нашего канала мы вбили пограничный столб с надписью “СССР” с одной стороны и “Литва” с другой. Столб разукрасили косыми полосками, по всем правилам.

Канал был мелкий, всего-то по колено, впадал в какую-то небольшую, но живописную речушку, протекающую как раз по границе московской и калининской областей. В этой маленькой речке водились огромные щуки. По утрам мы обнаруживали их в нашем канале, куда они заплывали то ли погреться, то ли поохотиться. Мы, подкравшись со стороны реки и, пытаясь отрезать им, путь к отступлению, охотились на щук. Но куда там…

КУРСКИЙ СОЛОВЕЙ

Он проснулся от звука мужского голоса. Кто-то звал его по имени и осторожно тряс за плечо.

- Слава, Слава проснись.

Он приоткрыл глаза. Какой-то, совершенно незнакомый человек склонился над ним. Кто это? Что ему надо? Совершенно незнакомая, чужая и чуждая рожа. Басурманин какой-то…

На него смотрело смуглое, совершенно безволосое, скуластое лицо. Непонятная улыбка. Чёрные, коротко остриженные волосы, черные же, сросшиеся на переносице, брови. В тёмно-карих, раскосых глазах прочитать что-либо было невозможно. Типичный азиатский прищур. Очень подозрительный взгляд. Хитрый. Колючий. Кто же это? Таких знакомых у него отродясь не водилось. “С вами водиться, что в крапиву садиться”, - завертелось в голове испорченной пластинкой. Что ему от меня нужно? Одет в камуфляжную форму. Милитарист? Охранник? Какой-то объект секретный стережёт? Может террорист? Слава богу, агрессии, вроде, никакой не проявляет. Но это пока. Не вооружён? Вроде нет. Но всё равно, надо сматываться, от греха… Подальше. А то не дай бог стрельбу откроет…

Чёрт, что-то мешает, что-то убийственно больно впилось в бок, вдавливаясь в рёбра. Он сунул руку в направлении гнетущей боли и вытащил из-под себя сосновую, растопыренную шишку. Надо же. Боль ушла. Было зябко. Тело ощущалось с трудом, было несколько скованным, не своим, чужеродным. Пальцы не гнулись. Под ногтями чернота. Он осторожно огляделся по сторонам. Вокруг стоял тёмный сосновый лес. Под одной из развесистых сосен, прямо на земле он и спал, среди сосновых шишек. Шея была искусана комарами и отчаянно чесалась и зудела. Надо же. Как он попал в этот лес? Ну, это потом. Некогда разбираться. Нужно поскорее сматываться отсюда. Этот человек, морда подозрительная, продолжает смотреть на него. Чего он щурится? Да нет, просто глаза косые. Не человек, а Чингиз-Хан какой-то. Хотя у Чингиз-Хана вроде бы борода и усы, какие-никакие, были… А этот голый, как коленка. Что за ерунда в голову лезет. Причём здесь Чингиз-Хан. Надо уходить. Ну, чего он уставился? Невдалеке стоит какая-то незнакомая машина. Джип что ли? Какие-то палатки. Военный лагерь? Боевики? Почему он спит на земле. Почему ничего не помнит? Может быть это похищение? С другой стороны, кому он нужен? За лесом виден какой-то просвет. Кажется, дорога. “Дорога без конца, дорога без начала и конца”. “Эх, дороги…” Раз есть дорога, она куда-нибудь, да приведёт. Он осторожно встал и, озираясь на незнакомого монгола, побрёл через лес.

Где я? Что я? Не что я, а кто я? Ну, кто я, это понятно. Вот, кстати, и документы на месте. Так и написано, - Осечкин Вячеслав Владимирович, 31.10 1955 г.р. Это я без паспорта знаю. А что я знаю ещё? Домашний адрес. Улица “Верхние поля”, квартира 214. Одет, как обычно, - кроссовки, джинсы, футболка, куртка. Бейсболка на голове. Голова гудит, как Царь-колокол. А Царь-колокол гудит? Ну, это неважно, это для образности. Для чего человеку голова? Чтобы бейсболку носить… Для чего же ещё? Ну, ещё, чтобы было, чем есть. Во рту кошки насрали. Вчера, значит, пил. Интересно с кем и по какому поводу? Так, ключи от квартиры на месте. Это радует. А вот кошелька нет. И денег в карманах тоже никаких. Опять обобрали. Хорошо деньги небольшие. Больших-то, собственно, отродясь не было. Ну, кроме, разве что, казённых…Значит, наверное, ехал в метро.… Заснул, всё и повынимали… Нет, не может быть, он пьяный в метро не садится. Зарёкся… Сколько раз просыпался без всего. Значит, на такси. Господи, как голова гудит. Хочется пива… Значит, всё-таки, на такси… Таксист, шкура, завёз куда-то в лес, вычистил все карманы и бросил. А куда он мог ехать на такси? Куда, куда? Раскудахтался. Домой, конечно, на Братиславскую, улица “Верхние поля”… Квартира 214, кажется… Там Люда ждёт. Или не ждёт? Она кажется в командировке. У меня ж собака есть. Надо с ней погулять. Бедная Чара, сколько же она терпит. Господи, да что ж это я? Позвоню Люде. Телефон? Где телефон? Тоже стырили? Нет, вот он, во внутреннем кармане. Не нашли, наверное. Сейчас, сейчас позвоню… Нет соединения. И батарейка вот-вот разрядится. Куда его всё-таки занесло? Так, надо сначала. Пил. Ну, пил, эка невидаль. Дальше-то что? По какому поводу? Праздник какой-то? День рождения? У кого? Сегодня у нас что? Сегодня лето. Это ясно. Тепло, зелено вокруг. Сегодня утро. Это тоже ясно, вон солнце всходит за рекой. Соловьи заливаются. Что за река, откуда, куда течёт? “Издалека долго, течёт река…”. Как её, бишь, звать-то. Почему Волга? Потому что других названий вспомнить, сил нет. Какие ещё реки бывают, Амазонка, Лимпопо. Не ходите, дети в Африку гулять. Причём здесь Африка? Слава попытался наморщить лоб. Память ничего не могла восстановить в голове, как не пыталась. Какие-то мелкие осколки, обрывки из большой насыщенной жизни появлялись в мозгу и тут же ускользали в никуда, едва царапнув серое вещество, или белое (чёрт его знает, как там этот мозг устроен), будто мелкая рыбёшка сквозь крупные ячейки сети. Ничего в этой сети не застревало, даже не цеплялось. Река, сети, рыбалка, Карелия… Причём здесь Карелия? Он туда точно не собирался. А куда собирался?

Ну, ничего, сейчас всё станет ясно. Сейчас из-за поворота покажется что-нибудь знакомое, выглянут жилые постройки, кварталы… Может он в Жуковском? На худой конец, поймаю машину, опять такси… Жалко денег нет. Ну, главное, до дома доехать, там расплачусь. Дома-то есть.

За поворотом ничего в лучшую сторону не изменилось. Даже наоборот. Не изменилось никак. Слева текла река, справа синел лес, вдали, за рекой всходило солнце, нагреваясь, всё сильнее и сильнее, разгораясь, всё ярче и ярче, и разгоняя туман лежащий по над речкой, высушивая прозрачную росу, обильно окропляющую придорожную траву. Цивилизации не отмечалось. Красота-то, какая. Сфотографировать бы на память. Память, память… “Что-то с памятью моей стало, всё, что было не со мной, вспомнил…”. А со мной-то что, всё-таки, было?

Что же я всё-таки вчера праздновал, с кем и где? Чертовщина какая-то. Палатки какие-то. Куда занесла нелёгкая?

Чем дальше он удалялся, тем тревожнее становилось на душе. Надо, наверное, идти обратно. Придётся сдаваться на милость Чингиз-Хану. В сущности, ничего плохого он мне не сделал. Только разбудил. А что тут плохого? И, главное, этот человек хоть знает меня, знает, по крайней мере, как меня зовут. Похоже, единственный во всей округе. Может, у него удастся хоть что-нибудь выяснить. Вячеслав Владимирович повернул назад, спиной к солнцу, и через некоторое время почти достиг исходной точки. Прислонился к стволу дерева, справил малую нужду, тупо вглядываясь в пространство. Незнакомый человек, он же басурманин, он же татаро-монгол, он же Чингиз-Хан, сидел на корточках, пытаясь раздуть костёр. Как же к нему обратиться? Сказать, - Мил человек, не скажешь ли, откуда ты меня знаешь? Не совсем удобно… Послушай, товарищ.… Тоже не годится. - Генацвали… Но он же не грузин.… Обратиться, - ну что, дружище. Тоже нехорошо, какой он мне дружище, если я его впервые вижу…

Но спрашивать ничего не пришлось. – Слав, ну что ты мнёшься, подходи, присаживайся к костерку. Трубы-то, поди, горят? Водку пить будешь? Молодцы, здорово вчера играли.

Играли, играли, играли? Во что я играть-то умею. На гитаре и в домино. Домино отпадает…

Надо же, какой обходительный человек, водки налил, стакан с соком протягивает. Просто мысли мои читает. Пить хочется. Заботливый, как мама. Ухаживает, как за родным. И чего я испугался. Может не так всё и плохо. Водка была холодной и чуть-чуть противной, видимо, потому что с утра. А она приятной бывает? Бывает. Но действовала. Да ещё на старые дрожжи. Глаза Чингиз-Хана перестали, почему-то, быть подозрительными и враждебными, а стали добрыми и ласковыми, приобрели знакомый ленинский прищур и лукавинку. По телу мелким покалыванием стало разливаться тепло и благодушие. – Ну что, Славик, полегчало? А то ты что-то сам не свой, ходишь какой-то потерянный, туда, сюда. Ничего, сейчас согреешься. Давай ещё по рюмочке. Выпили. И, вдогонку, по третьей…

И тут мир преобразился…

– А где Клавдия? – Почему-то спросил Слава. Где он взял это имя, почему оно всплыло в размягчённом и вязком, как манная каша, мозге. – Клавдия ещё спит. Да ты, Слава не грусти, сейчас я чайку поставлю, завтракать будем.

Тут, как по мановению волшебной палочки, из “незнакомого джипа” вылезла знакомая морда. Ба, да это же Максим Пушков. С добрым утром. А вот и Дербилов выползает из палатки. Мама дорогая, а Чингиз-Хана-то зовут Андрюшей. Они же с Дербиловым тёзки. Вчера ведь знакомились, и как забыл? Точно, Андрей. Удивительный человек. Ещё вчера поразил своей добротой, выдержкой и покладистостью, не вязавшейся с суровой внешностью и военной формой. И жена его, Клавдия тоже удивила, не женщина, вампир. Всю кровь из Андрюши выпила, пиявка. Пилила его, пилила, а он даже бровью не повёл. Вот молодец.

Господи, мы же в Курске, на фестивале авторской песни. Как же он называется? Да ведь, “Курский соловей”, нет, не так, “Соловьиные трели”…

………………………………………………………………

Ну и слава тебе, господи. А то чуть с ума не сошёл…

ПОЗАВИДОВАЛА

В обеденный перерыв, в столовой, одна из заведующих достаточно громко рассказала историю о том, что к ней в магазин накануне приходил транссексуал-негр, эффектно, ярко и вычурно одетый, увешанный серьгами, кулонами и прочими цацками с брюликами. Сопровождал негра любовник, который в подарок ему накупил парфюмерно-косметической продукции, оставив в магазине несколько сотен долларов…

Моя соседка по столу, вполне симпатичная юная дама, услышав этот рассказ, пожаловалась своей подружке:

- Вот, негры, и те в сопровождении любовников по магазинам ходят. А тут всё одна, да одна…

ЧАШЕЧКА КОФЕ