Сегодня 29-е марта 1973 года от Р. Х. Через 14 дней мой День рождения – 12-е апреля.

Мне 25 лет, и я всё ещё готов к подвигу.

Когда мне было 12 лет, я был просто готов. Когда мне будет 37 лет – наступит [12 -> 25 -> 37] его время.

А теперь приходится писать, размышляя, раздумывать, написав; жить, узнавая; ещё жить, уже не осознавая написанного. А вскоре, происхождение выяснив, молчать, чтобы снова жизнью произвести “про” из “ВЕДЕNIЯ” ЖИЗНИ!

30.03.1973.

... И соизволенье светлого детства
о направлении – тут
уставшего естества тоску
осилить;
сквозь глиняные отложенья
протиснуться ручью,
не изменив окраски цвета
на измятой слезами щеке
не встречу скомканное
песнопение; его
не радует утро
размытые берега –
удаляющийся сон моего
естества, напряжённо стиснувшего
солнечный обелиск...
и пробуждаясь нелёгкими,
точно гремящими о дно,
камушками сыплет
сознание моросящее, –
как тени зрелых дождей
оступаясь, хранят
отпечатки пути своих капель
в прозрачном ручье, – так
по дну моего детства
бредёт, о тоску спотыкаясь
кораблик песочный – путник.

31.03.1973

“Каким бы прекрасным не было личное самопожертвование для интеллектуальной цели, эмоции всё-таки будут мелочно недоверчивы, капризны, консервативны. Всё новое будет (что не заключено в формуле) рассматриваться через завесу бессознательной ненависти и соответственно этому обсуждаться.”

Мак промыть в нескольких водах, обсушить на салфетке, положенной на дуршлаг, затем сложить в кастрюльку, залить молоком и добавить стакан сахара. Варить, помешивая, до тех пор, пока мак не станет совершенно мягким и не будет легко растираться между пальцами.

Этот ласковый голос! Грегор испугался, услыхав ответные звуки собственного голоса к которому, хоть это и был, несомненно, прежний его голос, примешивался какой-то подспудный, но упрямый болезненный писк, отчего слова только в первое мгновение звучали отчётливо, а потом искажались отголоском настолько, что нельзя было с уверенностью сказать, не ослышался ли ты –

Движение фильма – это движение извне в глубину. Оно повторяется, варьируется в движениях самой камеры. Фильм начинается с “наезда”. Камера проникает сквозь решётку ворот, (на которых надпись: “Частное владение. Вход воспрещён”) скользит над грудами странных предметов, приближается к освещённому окну роскошного особняка: в помещении со стеклянной крышей (по крыше хлещут струи дождя) сидит женщина, уронив голову на стол. “Современное западное искусство”

Бяньвэнь – это повествования, использующие уже известные сюжеты и излагающие их в расширенном плане, с введением большого количества деталей и сюжетных ходов, далеко не всегда имеющихся в произведении, которое послужило источником. Особый случай представляют собой бяньвэнь о событиях, современных рассказчику. Но и здесь даётся красочный, детальный и многоплановый рассказ, сюжетной основой которого служит само историческое событие, известное слушателям. [...] В области формы для бяньвэнь характерно равноправное соединение стихотворных и прозаических частей, одинаково важных для повествования, дополняющих и расширяющих друг друга. Бяньвэнь зародились около середины VIII века, как один из видов буддийской проповеди. (Л.Н. Меньшиков)

– Больные утверждают, что их желудок, лёгкие, мозг разрушены раком, кости, перегородка носа, ткань мозга поражены сифилисом, на все органы, в том числе и на мозг, распространился туберкулёз.

Нередко больные убеждены
в том, что страдают одновременно
несколькими заболеваниями. (...)

Больной говорит об уродстве своего носа или конечностей, или о том, что он “не держит газы”. (Банщиков – Невзорова. “Психиатрия”)

Но поелику моления мои, возносимые столь нечистыми устами, недостойны восходить к тебе, молю я тебя, благодатная дева Мария, храм Бога живого, чертог царя вечного, святилище Духа святого, благословенная в жёнах; обоняю сердцем моим благоуханное поле чрева твоего, ибо на этом поле произросла единственная и несравненная лилия, из коей возник нераздельно с нею весь росток духовных доблестей, ибо ты – небесная почва, приносящая плод свой, ты – вещество небесной Премудрости, из коего создала она храм собственному телу. Ты исполнилась духа святого; тебя несказанно осенила благодать Высочайшего! Ты отнеси мольбы мои Сыну, создателю твоему!!! — (Пётр Дамиани. “Молитва Богу Сыну”)

3.04.1973

Любопытно, что, когда люди мало знают друг друга, при встрече происходит своеобразное “размораживание” времени в той его точке, где состоялось предыдущее свидание, беседа, сообщение. Таким образом возникают “проходы” многих измерений жизни, происходящие тут же, точно так, как в “настоящем” романе, где полифоничность изложения “сосуществующих литературных пространств”, требующих каждое в себе некоторой продолжительности при развёртывании, приводит к “невозмутимой” несовместимости причины и следствия в стыковых местах повествования. - (Нарушение последовательности “временного существования” вещи, когда, скажем, сейчас рассказано об её кончине, а в следующем разделе речь пойдёт о начальном эпизоде её “жизни”).

Итак – “карма” – возмущена, время остановлено – вот и происходит художественное разрешение “выпадания” прошлого из будущего и наоборот; настоящее же, в таком случае, – это всё во всём или ничто ни с чем, т. е. не время, а его внутренний объём (слагающийся из длины, ширины, глубины-высоты). А когда на мосту взаимного притяжения слова о близких жизненных мирах не высказанные ещё друг другу, и каждый. в меру своей интуитивности ощущает “возможную”, потенциальную “литературу совместных чувств”, тогда в великой магме бытия, уравнивающей голос со счастьем, вещи действительно “больше, чем кажутся”, не потому, что в этот момент мы их ещё не знаем, либо не понимаем друг друга: нет! Мы вершим великое ритуальное “предвкушение” близости (быть может, и не вполне возможной, отчего ещё более свободной в вероятности себя), оттягивая её форму “добросовестностью” перед будущей “литературой”, ибо культурный контакт индивидуальностей – есть нечто большее, чем личностное общение и обогащение. Мгновение вспышки, пересечение “провиденциальных” лучей [в противовес “природным” линиям], помещая “проигрываемое” теперь вновь и вновь в уже бывшее, дабы оттенить, иной раз почти бессознательно, истинно происходящее в незримом будущем чудо свидания, узнавания и обновления (т. н. “родственные души”, встречаясь, рождают общий источник-континуум с запасом “живой воды” – средством от энтропии).

Хорошо бы редчайший дар таких вот стечений наслаивать подлинным желанием его жизни, а не литературы, т.е., осознавая происходящее, тут же сообщать об этом, однако, для таких “плавок” требуются закалённые тигли, ибо тяжело бывает людям сию секунду расставаться с действительной независимостью ради реальной, но не очевидной по своей природе, свободы.

Ибо когда нет общего будущего, где сойдутся все параллельные лучи и линии, тогда мистицизм подобных ситуаций есть своего рода пауза видимого (созерцание объективное “парализует” на некоторое время действия субъективное), но не вера в невидимое (когда якобы субъективные созерцания-порывы ленты времени – и есть объективное действие) – случай вливается в свободу, минуя необходимость, - процесс замещения объекта субъектом и наоборот –: вера даёт, в противовес этому, мгновенное перевоплощение, постигается непрестанная замена знаков в цепях, благодаря чему осуществляется желаемое: будущая свобода “литературы” жизни превращается в теперешнюю свободу “жизни” литературы, или единый ontos!

5.04.1973

На запотевшем стекле
две пары по пять
чёрточек вижу:
словно старость пришла
поглядеть на меня
мимоходом любуясь
пейзажем весенним
из окна моего –
следы посещенья,
ладонями прислонясь,
оставила на стекле.

У бабушки сегодня День рождения. На старой фотографии вижу её, поседевшую внезапно. Балкон, улица и дом, солнечное море в прищуренных глазах, и я, голый, маленький, стою на стуле, достойным отпрыском отмеченной фамилии. Белый передник поверх юбки в горошек плещет на ветру – и видится мне, всему счастливому сопутствующий, белоснежный плащ, уходящий в бесконечность жизни, словно светлая капля слезы, сверкнув на солнце, уплывает в потоке великой реки времени, омытая благодарностью сущего, восходящая пора – пора чудесного утра, выскальзывающего из сердца, словно неумелое слово, детский смех, рассыпаясь в пути золотыми бусинками буквочек, серебряными колокольчиками звуков; рождение, впитывающее высокие облака, проглядывает сквозь решётку балкона, причудливой тенью, повествующей о судьбе.

6.04.1973

Неожиданно мы отрываемся,
воцаряясь в постоянстве чувств,
несущих сладостное заблуждение.
Парим, подобные намалёванным орлам
и треск вянущего фанерного строения
предназначен, вероятно, провидением
сопровождать серую бестолочь
взлётов, невозмутимо приводящих
к не менее сладким падениям.

О, зыбкость племени людского,
тобою ли достойно украшать
сию многоцветущую землю,
возможную в созвучиях своих
и весенних порывах ласки,
волочиться в полутьме коридоров,
именуемых судьбами –
девственно орошаемыми крупицами
слезливой совестливости, благодушия,
приторных правил Игры,
где лето студенеет в заторах
брезгливой неразборчивости Рока!
Где цветы засалены
и промокает память,
разваливаясь, словно
груда струганных ящиков
на подсобном дворе рассудка;
где обретает покрой ребра
“смуглая лэди сонетов”
и цепочкой крадётся скорбь,
в пристанище переоборудовав
тенистые сады сердечных бед.

В довершение ко всему кромешно бравурная стоголосица расстояний, воздуха режущих мысли, приблизительно в интонации, как урчание неумытого зрения – нужда непреложного бодрствования. Как не вспомнить тут, кружась без рук на велосипеде детства, в райских кущах, в гололёд несущихся навстречу безудержным порывам храбрости. Ведь спускаться, стоя во весь рост, нелегко, когда гора заморожена зимним пейзажным мазком, и буквенная вязь деревьев, словно немые вопросы, встаёт чернотою в осознании будущего монотона жизни на развороте быстробегущей белизны.

Но в кустах усомнилось ли
цветение пришлых миров,
разночтение света? – “на всём
лежало лунное сияние
в том естественном спокойствии,
какое ни одному другому
свету не присуще” – 
[„–” Фр. Кафка. “Процесс”]

7.04.1973

Ведь мы, словно роса в сентябре
испаряем лучистые токи –
приверженцы в нас – придыхание
туманных разломов голубого неба.
Новое, несмелым окладом
розово-здешних теней
насыщенным шёпотом у ног –
через листья травы –
увядающей – юности здесь
и жёлтого моря затем,
бегущим в белую дымку
тёплого звука – улыбки
приглушены проворным,
сухим потрескиваньем зноя –
плечей позёмка и рябь
заштрихованных соснами дальних
лесов, соплеменных по серому
своду – снега в ускорении точек,
и ровный налёт помятующей
словно забытое нитью –
в волосах – бабье лето и взгляд
устремлён к горизонту –
закатно закинули горы
светлочеканные прочерки; луч,
вильнув по ладони, скатился
к жемчужной росинке поспешно –
припомнил диковинный сон
солёного детства – стекло,
разлиновано вмятиной – так
в русле реки – сокрытый
затем поворотом течения,
что принцип покоя даёт
кругами, вертящими мысли,
омут пути возникает
чёрным зрачком,
немигающим почерком муки, –
трижды единое тут
расстояние видится:
дали – пучины... и снова,
словно роса в сентябре,
остываем у берега,
в землю вошедшие души –
наши лучистые токи –
сердцами весенних грибов,
что нанизали сушёные
нищим, зажавшим в свои кулаки
пятак пропотевшего горя –
и счастье, видавшее виды, –
привычно небрежных своих
золотых облаков края
у истоков кипения мудрости
рецепты веселья сулящей,
видит подобное небо, и его
способ приготовления:
засыпать, залить, помешивая,
довести и снять,
дать отстояться,
налить, добавляя по вкусу
сахар и молоко...

8.04.1973

Я здешнего прозрения
непредвиденную волю
выпил...
И отшатнулось
молнией искомой
соплеменное “замри”,
когда должно быть не в почёте
отыскиванье вечности:
так отмечает поступью
присутствие Того,
к кому всегда возможно
обратиться... –

Но, вскоре, опережая вычисления весны, отпрянул день, в который расставание не произойдёт: ведь отыскавший вести затонувшего времени, расставляет вехи, скользя в знакомых сумерках города, возникающего тут и там ансамблями забытых улиц, проходных дворов, вислой луны надо всем, ночной прогулки мимо декоративного деревца в любимом переулке и не так давно выросшей в асфальтированной почве пары железных рельс, словно причудливое знаменье несводимости двух линий, которые в кое веки пребывают уже в безудержном единении, как купола вечерних шероховатых в тишине церквей под куполом мягкого тепла, покрывающего распаренную тьму ожиданием утренней птичьей переклички...

9.08.1973

Фонари гаснут,
пугая стражей предчувствием
опасного одиночества:
навстречу – 
трое счастливых людей,
замечая испуг служителя,
притормаживают свои
пути во времени:
последнее, метнувшись
чёрным добрым псом,
пугающим весеннюю
кошачью тоску,
запрыгивает на дерево,
отфыркиваясь недовольно:
потревожили, дескать, да ладно,
глядите, вот, в себя:
и действительно –
арка дома напротив,
прикасаясь к вискам мгновения,
выпячивает изогнутую решётку ворот,
вспоминая (и сердца отбивают пульс его)
звенящее от мороза и детского гама,
лучезарное утро, когда,
гора не страшна – стремительно
мчимся в санях навстречу (оказывается)
сегодняшней ночи, в которой
шалость былая – кривизна прутьев
(палкой проделанная лыжной)
возникает счастливым смехом воспоминания
счастливых путников, испугавших постового.

© Александр Андриевский