Сообщение о предстоящем визите в страну Папы Римского в монотонной насыщенности газетных новостей воспринималось донесшимся откуда-то неким воздушным гулом, витающим где-то на очень близком расстоянии и лишающим смысла всю информацию, убивающим интерес к вороху мирских событий…

Фотография Папы в белом облачении, с его непонятным покроем, соответствующим моде некого иного мира, с короной Католической церкви на голове, сама по себе производила впечатление события.

Суть же события, приближение немощными шагами Папы - легендарного, недосягаемого первосвященника, видеть которого мне доводилось лишь на экранах, во время скрипичных концертов на открытом воздухе во внутреннем дворике Ватикана, напоминавшем безветренный, тенистый райский уголок, или же читающим проповеди на площадях, заполненных толпами верующих, – направляющегося в страну, далекую от христианства, относилась именно ко мне…

Несовпадение сообщений, распространяемых в печати, отсутствие точной информации о целях визита, нестыковка отрывочных заявлений по этому поводу свидетельствовали о некой мистичности причины его прибытия.

Часть сообщений обосновывала причину высочайшего визита понтифика, считающегося наместником Иисуса Христа на Земле, официальным приглашением главы государства. Согласно такого рода сообщениям, одним из выходов из нынешнего положения, сложившегося вследствие войны и проблемы беженцев, глава государства видел во вмешательстве этого видного христианского священнослужителя. В информации же, полученной из некоторых официальных источников, утверждалось, что Папа прибывает в страну безо всякого официального или неофициального приглашения со стороны государства, он едет сюда по своей инициативе. Намерением Папы было, как сообщалось, - обратиться к мусульманам и христианам всего мира во имя единения и взаимной терпимости…

“… – Папа желает обратиться к мусульманам и христианам мира из пределов этой страны…” - объявил посол Ватикана на Южном Кавказе апостольский нунций Клаудзио Гучеротти.

…Почему именно из этих пределов – из этой малоизвестной мусульманской страны, вечно пребывающей во внутренних нефтяных и политических дрязгах?!..

…Решила искать подлинные причины священного визита в заявлениях зарубежных радиостанций, на официальных сайтах Ватикана. Бесплодность долгих поисков все больше и больше подтверждала мою неоднократную убежденность далекого прошлого – в непостижимости мира…

Приезд Папы, не имеющего сил самостоятельно передвигаться, из далекого Рима на исходе жизненного пути, обращение его к миру изменит что-то именно здесь, в нашей стране, с завидным постоянством хранящей верность материальным ценностям, - быть может, в те дни осознавала это лишь я одна…

“…– Мое обращение есть молитва. Это молитва человека за человека… Я возношу эту молитву единогласно со всеми вами. Молитву за всех людей мира… живых и умерших, призванных быть вместе с нами…”

…В свое время, услышав эти слова, произнесенные Римским Папой на какой-то торжественной церемонии, я испытала благодатное чувство равновесия, когда-то очень давно, может, в далекие детские годы утраченное и оставившее вместо себя состояние внутренней расшатанности. То было чувство безмятежного покоя, ощущение себя в единстве со своими детьми и с юными душою родителями, ушедшими из жизни в молодые годы, внутри безграничной исполинской молитвы…

Еще одно потрясение я испытала и несколько раньше – на одной из традиционных церемоний на площади Святого Петра, во время молитвы, в которой участвовали десятки тысяч людей… когда старый понтифик, внезапно прервав проповедь, обернувшись к людям, сказал:

- Не бойтесь!..

Я поняла… каким-то образом осознала его высшее восприятие человечества вне религий и наций… уловила недосягаемые высоты его прозрений, где нет различия между живыми и мертвыми…

* * *

Историческую значимость визита религиозного деятеля, являющегося столпом Всемирной Епископской курии, в те дни понимали многие. О неких более возвышенных, таинственных целях предстоящего приезда, не имеющего сколь-нибудь заметной экономической подоплеки и политической заданности, смутно догадывались даже те, кто мало интересовался мировыми проблемами.

…Но то, что встреча накануне этих наполненных волнениями дней с одним моим бывшим другом – некогда потрясавшим нас своими стихами, а впоследствии как-то неожиданно исчезнувшим из литературной жизни – не являлась простой случайностью, я поняла гораздо позже, после того, как старый понтифик покинул страну и удалился под тихую сень своего далекого храма…

…В тот памятный день мы встретились словно бы совершенно случайно – произошло это на продуваемом перекрестке, перед входом во внушительное здание учреждения, в котором он служил последние годы; мы столкнулись, когда он направлялся к поджидавшему его неподалеку черному служебному автомобилю. Увидев меня, он почему-то растерялся и странным образом настороженно застыл на месте, будто не решаясь подойти ко мне.

…С поступлением на государственную службу, всякий раз при встрече с нами, бывшими собратьями по перу, он почему-то принимал не совсем понятный облик подсудимого, но по ходу разговора, подобно спасенному утопающему, постепенно приходил в себя. Связывала я это с каким-то его внутренним самоопределением, свершившимся когда-то, в какой-то роковой день… он, видимо, уверовал в никчемность Литературы – и в силу этого теперь как бы испытывал чувство вины за некие прегрешения перед ней, и перед нами…

Порой я ощущала перепады его настроения, порождавшие в нем презрение как к Литературе, так и к относящимся к ней людям, возбуждавшим в нем страдания грешника.

…В тот день, взирая на мир утомленными глазами из неведомой дали, он с плохо скрываемым скепсисом выслушивал мои полнящиеся мистикой думы о неясной до сих пор истинной подоплеке предстоящего визита Папы и, словно предотвращая некую опасность, с непонятной суетливостью, увлеченно принялся “приземлять меня”.

- Когда-то его звали Леликом… - сказал он. – Сначала он занимался актерством, потом пристрастился к литературе… А в итоге стал Папой…

Высказавшись, он взглянул на меня из той же “дали”, как бы желая уточнить степень моего замешательства.

Еще задолго до нашей вроде бы случайной встречи, когда он уже перешел на свою теперешнюю работу, я подметила его новое нездоровое удовольствие от возможности унижать людей - писателей в особенности.

Чувствовала, как опирается он на некие искусственные устои, сооруженные в “верхах”, недоступных скопищу неудачников, способных лишь барахтаться в магии художественного слова.

…Он не стал садиться в машину, а, приноровившись к моим широким шагам, пошел рядом. С выверенной последовательностью начал перечислять некие факты тайного вмешательства Папы в мировую политику, “разоблачая” коварную руку Ватикана, значимо влияющего на происходящие в мире процессы…

Слушая бывшего коллегу, посматривая на его маленькие туфли, не сочетавшиеся с широкоплечей, мускулистой фигурой, я размышляла над тем, что именно в моих “неуместных полетах” могло так живо задеть его. Чем же визит Римского первосвященника мог зацепить этого, когда-то трепетавшего неудержимой дрожью при чтении своих стихов человека?..

Произошедшую с ним непонятную метаморфозу почти сразу же после перехода в важное учреждение, которое мы, увлеченные разговором, оставили позади, превращение его в пугливого государственного служку, вздрагивающего от собственного же голоса, я, в первую очередь, связывала с его окружением, с чиновниками, мелкими, быстрыми шажками днем и ночью деловито передвигающимися по напряженно натянутым коридорам учреждения, чьи лица напоминали, скорее, рельеф территорий.

Когда-то, видя его мучения от своих же безмерных эмоций, от вечного ощущения где-то поблизости витающей смерти, мы болезненно сострадали ему. Но, наблюдая этого певца свободы на всевозможных официальных заседаниях последних лет, – часами сидевшим с туго затянутым галстуком, очками на кончике носа, наушниками в ушах, со сдержанностью и усердием отличника непрерывно записывающим что-то, - мы вновь и вновь убеждались в так и не раскрытой еще загадке человеческой души…

Я была уверена, что внутренняя поэтическая свобода непременно вытеснит его из этих скучнейших собраний, что, рано или поздно, он почувствует удушающую тесноту, вспорет ее, как брюхо мертвой рыбы, и обретет спасение… Однако, по прошествии долгих месяцев, а потом и годов, наблюдая его лицо, лишенное каких-либо признаков внутренней стесненности, в тщетной попытке обнаружить в глубине его глаз хоть что-то, похожее на душевное смятение, но вместо этого видя, как под воздействием неких скрытых побуждений все больше и больше проглядывает и день ото дня усиливается сияние тайного довольства, я постепенно осознала всю эфемерность наших представлений, связанных с Литературой и ее людьми.

…Пытаясь скрыть замешательство, я принялась рассказывать ему все, что знала о Папе, надеясь при этом как-то смягчить его… Говорила, как Папа по ходу проповедей поэтизирует молитвы, произнося их в стихотворной форме, о том, как все энциклики, рассылаемые в церковные епархии, находящиеся под духовным управлением Ватикана, и даже строгие официальные документы он непременно завершает трогательными стихотворными молитвами, как читая свои стихи в литургиях, он превращает этот устоявшийся церковный обряд в умиротворяющий духовный акт… и на всякий случай усиливала пересказанное своими добавлениями…

…Он слушал меня с кислой миной, шагая рядом, смотря вниз на свои башмаки… Странно, но и раньше эти несуразно миниатюрные ступни каким-то образом влияли на мое восприятие даже самых сильных его стихотворений, ощутимо снижая таинство его поэзии…

…Я продолжала говорить как Папа своей любовью к литературе сумел создать в этом древнем очаге веры некую нетрадиционную атмосферу, что своими возвышенными поэтическими ощущениями, витающими выше всех культов, ему удалось расшатать окаменевшие за долгие века церковные рамки, чем он поверг в смятение когда-то сам Ватикан, саму гильдию Кардиналов… Пыталась изобразить ситуацию появления поэта-священника, опиравшегося на малоподвижные церковные законы, но приводившего в действие иные, абсолютно новые, неписаные законы, создающие в Ватикане некую иную ауру…

…Мой друг долго молчал. По его лицу было видно, что сказанное в нем ничего не поколебало. Я же от собственных слов растрогалась сама и, чтобы смягчить ком, подкативший к горлу, часто покашливала. То ли от волнения, то ли от долгого разговора на ходу, наши шаги замедлились. Адрес, к которому, погоняя время, я неслась, по ходу беседы потерял свою значимость. И теперь мы “просто прогуливались”.

- Ничего не скажешь… Старик – поэт что надо… И как ловко он использует свои возможности… – сказал он, и на губах его мелькнула улыбка умудренного жизнью человека.

…В последнее время меня пугало или настораживало его саркастическое отношение к нуждающимся поэтам и прозаикам… Вместе с тем я понимала, что именно эти “слабаки”, о которых он отзывался как о психически неполноценных, своей преданной любовью к литературе чем-то мешают ему в его изолированном от мира кабинете, причиняя какие-то тайные страдания, так или иначе связанные с чем-то, проистекающим из “художественного слова”.

И во время прошлой встречи – на этом же узком тротуаре, разговорившись о друзьях, о минувших незабываемых днях, когда я принялась увлеченно делиться своими соображениями о чуде Слова, он слушал меня все с той же снисходительной улыбкой.

– И не надоела вам все это?.. – говорил он, но вроде бы сам начиная от чего-то смущаться…

Еще тогда я ощутила это его странное опасение Слова – как чего-то необычного, обжигающего...

Он и сейчас пребывал в том же состоянии пугливого ожидания опасности. Стараясь не обнаружить этого, шагал он медленной, вальяжной походкой, однако попыток прекратить разговор не предпринимал.

Так, беседуя, мы достаточно далеко удалились от места его работы. Казалось, что и он забыл о запланированной важной встрече и еще о чем-то более важном, а, может быть, просто задвинул их на задний план, так как все с тем же деловитым упорством продолжал разрушать мою “эйфорию”. И к тому же словно бы хотел внушить мне нечто, касающееся его лично.

– Искать чудо в этом мире – то же самое, что искать птицу под водой… Все это лишь… творческие ощущения… Чувства, работающие на вымыслы… – сказал он, как бы поставил печать на исходящий документ и умолк с видом мудреца.

…Я не сдавалась. Напомнила о публичном извинении Папы перед всем мусульманским миром за крестовые походы, тем самым взяв на себя ответственность за великие грехи, за разрыв связей между христианскими Западом и Востоком, за религиозные войны и инквизицию, даже за осуждение на пожизненное заключение, вынесенное инквизицией Галилею, о лично принесенном извинении перед всем человечеством… Припомнила и то, что через триста сорок лет после смерти Галилея, утверждавшего, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля и все остальные планеты вращаются вокруг Солнца, по инициативе Папы была создана комиссия, реабилитировавшая ученого, снявшая с него все обвинения.

Он будто бы не слушал меня, с интересом поглядывал на витрины магазинов и вдруг проговорил:

– Но от чего же можно освободить человека после смерти?.. – и язвительно хихикнул.

Я выложила ему свою гипотезу о возможности продолжения наказания, понесенного в земной жизни, на Том свете… Это вроде бы разозлило его.

…Иногда мне казалось, что причина его необъяснимого страха заключена в его ядовитой, вечно недовольной всем светом жене, с которой вот уже долгие годы он влачил напряженную семейную жизнь.

Ядовитость его жены косвенно угадывалась и в его обращении с ней в общественных местах… А обращался он с ней со скрытым страхом и почтением, как обращаются с чем-то смертельно опасным. Это же осторожное отношение ощущалось и в его тревожных стихах последних лет, посвященных ее туфлям, перчаткам…

И его привычку с раннего утра до поздней ночи, зачастую и по выходным дням, засиживаться в своем кабинете, напоминающем камеру-одиночку, я также увязывала с ужасом остаться лицом к лицу, один на один с этой женщиной. Временами я сваливала вину за происходящее с ним на саму жизнь, на весь мир, управляемый страшными законами материальности, стремящийся уничтожить все душевное… В такие моменты чаще всего вспоминалось его далекое прошлое, когда он, не имея возможности заплатить за свет и тепло, долгие зимние месяцы замерзал со своей семьей в темноте, когда семейные неурядицы проглядывали сквозь неопрятность его одежд, когда, подавленный беспросветной нуждой, придя на работу, он молча сидел в своем пыльном закутке и смотрел оттуда бессмысленным взглядом… В такие минуты он напоминал старого, мудрого филина, потерявшего голову среди обилия развалин, окружающих его с четырех сторон…

Но вполне возможно, что причиной его страха было совсем не то, о чем я думала. В этом необъяснимом беспокойстве его крылись как будто некие другие причины, временами, слой за слоем, проступающие на его лице, подобно крови, сочащейся из скрытой раны. Но додуматься до них я не могла. Вернее, сил на это не хватало.

По количеству разноцветных таблеток, по обилию разносортных капель, без которых он не обходился, я ощущала нарастание его пресловутого беспокойства, этого “беспричинного” страха.

…Свернув направо, мы вышли на широкий проспект. То ли от непрерывного курения, то ли от еще от чего-то лицо и волосы его заметно поблекли. Двигаясь рядом бесшумными шагами, затаив дыхание, он, кажется, пытался уловить ход моих мыслей. Я же продолжала говорить о Папе… Охваченная желанием окончательно развеять его несносный цинизм, я припомнила ритуалы изгнания дьявола, которые Папа неоднократно проводил в одной из Римских церквей, подробно описав один из них, где он освободил из черных тенет Отца погибели молоденькую девушку, которой было внушено, что слюни его исходят почему-то из радио, отчего несчастная тронулась умом и, издавая нечеловеческие вопли, каталась по полу…

- Дьявол главенствует над миром… и овладевает нами в самый неожиданный момент…

Почувствовав какое-то изменение в его лице, принявшем от слов Папы, сказанных когда-то о Дьяволе, выражение странной ответственности, я умолкла…

* * *

…В ту же ночь во сне он заставлял меня составлять какие-то документы, заполнять мелкими буквами несуразно маленькие таблицы… Ощущая слабость и беспомощную дрожь в коленях от микроскопичности букв и умопомрачительного обилия пунктов таблиц, я слепо подчинялась ему, водя ручкой по бумаге, изнывая покорностью… но - заполняла и заполняла бесконечные графики и таблицы… А в конце процесса заполнения таблиц мой чиновный друг, зажав подмышкой папку, с каким-то непонятным торжеством сказал:

– Поздравляю… приказ подписан… С завтрашнего дня ты приступаешь к работе в Министерстве налогов… Будешь главным инспектором…

…Проснувшись, я долго раздумывала о скрытом смысле сна, в особенности - над должностью главного инспектора. Тщательно анализировала тайный ход этого потустороннего ночного акта…

А ближе к вечеру, избавившись от собирателей денег за электричество и краем глаза следя за репортажами из Национального Собрания, вдруг неожиданно вспомнила страшную концовку сна…

…Вспомнила медленно охватывающее меня некое невыразимое чувство удовлетворения от своего нового назначения…

* * *

…В связи с приездом Папы начались подготовительные мероприятия на государственном уровне. Были приняты соответствующие организационные меры для обеспечения церемонии встречи священнослужителя с представителями общественности и запланированного на одном из крупнейших спортивных комплексов ритуала массовой проповеди. Шла подготовка к приему Папы и в президентской резиденции – роскошном дворце, расположенном в гуще живописного парка в самой высокой точке города, где предполагалось поселить Папу на время его двухдневного визита.

Однако, за день до приезда святейшего, газеты распространили заявление Особого управления Ватикана по поводу визита, где уточнялось место проживания Папы во время пребывания в стране: “Папа разместится не в резиденции”, а в маленьком, невзрачном отеле, расположенном на окраине города…

…Причина отказа от резиденции ни до, ни после визита, ни со стороны официального Ватикана, ни представителями властей не объяснилась…

А за неделю до приезда святейшего на улицах города стали появляться католические священники в длиннополых рясах, молодые розовощекие служки. Как сообщалось, представители службы безопасности главы Католической Церкви уже прибыли в город… Их можно было увидеть и на центральных улицах, на многолюдной площади Фонтанов… Иногда их замечали на самой окраине, в узких переулках старых кварталов. В те дни все недоумевали: от кого и от чего будут защищать Папу эти доброжелательные люди в стране, погрязшей в бесконечной борьбе за выживание?..

О нежелательном воздействии, от которого защищали Папу и здесь, и там – величественные стены Ватикана, полутемные церковные помещения, надежный служебный персонал и сотня гвардейцев в железных касках, я поняла только после той знаменательной встречи со старым другом…

Часто думая о человеке, добиравшемся когда-то на работу из дальних, бедных кварталов пешком, в холодные, ветреные дни в одном тонком пиджаке и в какой-то миг судьбы сумевшего перебраться на, так сказать, безветренную сторону жизни, я почему-то вспоминала его не по годам разумных, молчаливых, со стриженными головками детей, вспоминала его жену, почерневшую и перекрученную вечной нуждой и постоянными лишениями… Представляла его семью… тихими ночами набрасывающуюся на него с яростной ненасытностью, пожирающую вместо хлеба стопки его “никчемных” стихов…

…Он и сейчас писал стихи, и в них он, как в прежние времена, сетовал на одиночество, на жизненные потрясения, то призывал на помощь Бога, то корил “мир жестокий”, однако мастеровитая гладкопись лишала слова их прежней живости, они уже не вызывали былого восторга, проскальзывали мимо, порождая чувство горького сострадания, часто испытываемое к брошенным, беспомощным детям… Порой мне хотелось собрать в охапку все эти немощные слова и спрятать их куда-нибудь подальше, защитив от чего-то…

… В последнее время я вообще постоянно испытывала какие-то странные, не совсем объяснимые чувства, независимые от сознания…

Все началось с того, что я как-то вдруг почувствовала усталость от вещей, как оказалось, обладающих некой безжалостной силой воздействия. И эту их агрессию, напоминающую скорее сопротивление, я испытала одним из знойных весенних дней, убирая в чемоданы зимние вещи, собираясь заменить их легкой одеждой. В тот день я вдруг ощутила себя в эпицентре душного фонтана ворсистых жакетов, бесчисленных кофт, брюк… после чего проспала двое суток сном человека, потерявшего сознание от солнечного удара…

А еще раньше – когда, словно бы выпорхнувший из своего укрытия, сам по себе исчез сверток с драгоценностями, купленными и подаренными мне по случаю многочисленных знаменательных событий, я, вместо естественного тяжкого огорчения, обрела странную легкость и привкус некой новой свободы, поняла причину помех, исподволь, на протяжении долгих лет создаваемых именно этими дорогими изящными безделушками…

Позднее, когда смутно ощущаемое воздействие бездушных предметов переросло в отчетливо осязаемое давление, я осознала, что мы, внешне вроде бы управляющие всеми этими “мелочами”, на самом же деле как-то, по каким-то тайным, неведомым нам законам, безнадежно зависим от них…

…Это необъяснимое тягостное ощущение я испытала, спустя некоторое время, и на юбилее нашего друга-поэта – в его же роскошном особняке, выстроенном им после перехода на новую работу.

…В тот день, сидя на готических стульях с высокими спинками, окружающих исполинский, на пятьдесят персон, продолговатый стол, уставленный полчищем столовых приборов, напоминающих череду ракушек на белом песке, я сначала почувствовала легкую тошноту… От обилия разнообразных по форме фарфоровых предметов, выставленных в вычурно инкрустированных горках – всех этих слоников, кивающих японских божков - закружилась голова, по телу прошло неприятное напряжение, которое возникает, обычно, от плохих новостей… А спустя немного, озираясь по сторонам, я вдруг поняла, что нахожусь в заточении у этих совсем непростых вещей, неким тайным согласием осадивших меня со всех сторон…

Именно в тот день – наблюдая странное уважение друга к расположенным в особом порядке столовым приборам, его нежную заботливость к ним, то, как ставил он после каждого глотка на стол свой тяжелый, на длинной ножке хрустальный бокал с переливающимся в нем немыслимыми оттенками вином, наблюдая его жену, словно бы виновато снующую мимо заполненных хрустальной и фарфоровой утварью буфетов, - я ощутила царящую здесь безысходную покорность вещам… тайное превосходство над всем живым этих безобидных, безропотных предметов, на самом же деле - обладающих темной силой незыблемости… Силой устрашающей, подавляющей липкой вечностью материального…

… Это мое сопротивление почему-то иногда начинало казаться мне продолжением сопротивления моего друга-поэта Литературе… Одно я понимала совершенно точно: в сущности, я и друг мой поэт – со всеми своими крайностями – враждебными и в то же время дополняющими одна другую, как тело и душа, тайное и явное – мы боялись друг друга…

* * *

…В день прибытия правопреемника святого Петра, Римского Папы Иоанна Павла II над городом сыпал мелкий дождь… Словно бы кто-то стряхивал с неба над городом зернышки, засевая необозримое поле.

Всю ночь над столицей, сотрясая небесные своды, сверкали зеленовато-голубые молнии. Горожане, выглядывающие из окон, стали очевидцами невиданной до сих пор сказочной картины – над столицей полыхал небесный фейерверк…

…Я же той ночью, глядя на величественные всполохи молний, дробящие косыми трещинами небесную твердь, вспоминала самолет, приземлившийся в полдень на взлетное поле аэропорта, вынесенного на пыльную, обдуваемую порывами ветра посадочную полосу, словно праздничное подношение, понтифика в своем, напоминающим свиток чистых листов бумаги, одеянии… Все это производило впечатление ниспосланного свыше некоего откровения, излучающего молочно-белое сияние…

…Ночью того же дня, озирая грохочущий всполохами купол неба, я почему-то вспомнила и о беспрецедентном в истории Ватикана историческом шаге легендарного старца – созыве чрезвычайного собрания гильдии Кардиналов, на котором был поставлен вопрос о покаянии Римско-католической Церкви пред Богом и людьми… думала о всевозможных грехах, быть может, совершенных внутри величественных стен Ватикана, где покоятся мощи многих святых, самого Святого Петра… При мысли о приезде Папы – человека, одаренного болезненной чуткостью к понятию греха, искавшего его следы и среди священных церковных стен, сюда – в страну, где утеряно само осознание греха, сжималось сердце…

…Неожиданное появление Римского Папы, преодолевшего такое большое расстояние, почти не имея сил передвигаться, в те дни многим казалось странным… Что же все-таки поддерживало его в столь изнурительном испытании?.. Какой такой интерес представляла для него – бледнолицего, видевшего в мире много святости и греховности церковника, - эта маленькая, смуглолицая мусульманская страна?!.

Люди, более или менее осведомленные, были уверены в том, что причина приезда Папы Иоанна, в действительности, лишь вознесение молитвы. По их мнению, спасительная молитва, прочитанная именно здесь, имеет свой смысл, недоступный всеобщему пониманию…

Я же думала о той загадочной молитве, которую, согласно давним традициям Ватикана, перед церемонией принесения клятвы прочитал он ночью в маленькой, скудно обставленной “Комнате Слез”… Думала о самом проникновенном стихотворении, написанном им, может быть, в ту же самую ночь вместо чтения молитвы…

* * *

…Для освещения церемонии встречи Папы в аэропорт съехалось бессчетное количество местных и зарубежных теле-радио журналистов и фотокорреспондентов… Поднаторевшие в деле приема высоких гостей государственные деятели и в тот день стояли на полосе приема с привычно озабоченным выражением своих лиц.

…Стоявший наготове позади полосы приема военный оркестр заиграл печальный гимн Ватикана как только в дверях самолета показался сам Папа…

…Вся тяжесть состояния здоровья священника сразу же бросалась в глаза. Осторожно перенесенный из спускаемого по трапу кресла в специальную коляску, едва держался он на ногах, всматриваясь по сторонам усталыми отсутствующими глазами… В лице его читалась некая озабоченность, испытываемая при возвращении куда-то назад – в страну, с бесчисленными, никак не решаемыми утомительными проблемами…

Таким же уставшим взглядом в свое время, говорят, он глядел в одиночной камере на своего неудавшегося убийцу Мехмеда Али Агджу, стрелявшего в него на площади Святого Петра…

На этой тайной встрече, когда, потрясенный спасением Папы, Агджа воскликнул: “…Почему вы не погибли?.. Ведь я же знаю, что целился точно?” – понтифик, промолчав, дочитал молитву и тяжелым шагом покинул камеру… Вернувшись, подписал обращение Ватикана правительству о помиловании преступника…

А спустя некоторое время в одном из своих пояснений по поводу этого события высказался так:

–…Этот мир не в состоянии сделать человека счастливым…

В те дни Папа открыл всего лишь одну из тайн своего чудесного спасения. Он поведал о том, что спасение его произошло благодаря изменению траектории летящей в него пули рукой Святой Девы Марии…

-…Все это смахивает на легенду… – с усвоенной сдержанностью сказал мой друг уже после визита Папы на одном из официальных мероприятий, где среди переполнивших огромный зал людей он как-то с легкостью сумел найти меня. Тембр его голоса, уверенное выражение лица в тот вечер говорили о том, что истина на его стороне, а я со своим “Папой” нахожусь во власти безосновательных, экзальтированных ощущений…

…На этом мероприятии, сжимаемая жизнерадостной музыкой и зычными бодрыми голосами, я осознала свое бессилие и какую-то болезненность чувств, питаемых к Папе Иоанну. В необъяснимом замешательстве озираясь по сторонам, чувствовала себя темной провинциалкой, неведомо как пробравшейся из нищих окраин в шумный, головокружительный водоворот центра города… В тот вечер я вернулась домой, не дождавшись конца мероприятия, с горьким чувством поражения… И опять всю ночь во сне все продолжала сопротивляться моему сильному, самоуверенному другу…

…В ту ночь – в беззвучье убийственной тишины я стояла перед давно уже согбенным от старости другом и маялась под взглядом полных укоризны его глаз… Выждав некоторое время, он наконец-то развязал тесемки толстой, пыльной папки и властным голосом судьи, подтверждая свои слова кипами документов, заверенных всевозможными печатями и штампами, стал доказывать историческую ошибку Галилео Галилея, триста сорок лет тому назад совершившего непростительное преступление… что не Земля и все планеты вращаются вокруг Солнца, а наоборот – Солнце и все планеты вращаются вокруг Земли… Так оно и было во сне… Я чувствовала некое тяжелое движение земли, сопровождающееся какими-то косыми толчками… ощущала свое тайное кружение вместе с планетой вокруг Чего-то…

…Именно той ночью во сне я, чуть не задохнувшись от удушья, осознала все свои заблуждения… поняла всю беспомощность и Галилео Галилея, и Папы, а так же признала “безграмотность своих необоснованных гипотез”…

Это было ужасное состояние - состояние безысходной обреченности движения гигантской карусели…

* * *

На торжественную встречу в Президентском Дворце многие участники ее, затруднявшиеся в совмещении аспектов предстоящей церемонии со штампами привычных официальных мероприятий, шли настороженно, с какой-то опаской… заняв места, с интересом принимались изучать окружающее…

…На протяжении всей встречи понтифик дремал… Иногда, вздрогнув от шепота наклоняющегося к нему монаха, сонным взглядом обводил зал, потом снова впадал в задумчивость… Временами, прикоснувшись к чему-то в своих думах, как бы расстраивался, обхватив лицо, голову руками, уходил в себя, удаляясь от нас… витал где-то в далеких, неизвестных просторах… Сидя в своем круглом кресле, напоминающем белое гнездо, он походил на беспомощного детеныша некой неизвестной белой птицы…

…Где-то в середине встречи слово было предоставлено Папе…

Старый священнослужитель говорил с трудом, невнятно, обрывками слов, порой замолкал в изнеможении…

…Ко всеобщему удивлению, после короткого, общего вступления, Папа заговорил о Литературе, как о чем-то великом, способном спасти мир. “Великое Слово…” - собравшись с силами произнес он, потом, то ли от слабости, то ли под воздействием еще не изреченной мысли - запнулся… перевел дух и размеренно продолжил…

…Я замерла… Слова, сказанные первосвященником о Литературе, в особенности о таинственной силе художественного Слова, оказались, по-видимому, неожиданными и для участников встречи, всего общественно-политического бомонда. Воздействие этих слов ощущалось по едва уловимым изменениям в трезвой деловитости атмосферы зала, стены которого за долгие годы пропитались испарениями официоза…

Признание величия Литературы, высоких литературных ценностей человеком, от которого ожидалось совсем другое – а именно: раскрытия его отношения к жизненно важным для страны общественно-политическим проблемам, потрясло весь зал… Вслушиваясь в его голос, полный непоколебимой веры в Литературу, я осознала причину безотчетного чувства родства, которое вот уже долгие годы, невзирая на расстояние, испытывала к этому бледноликому священнику… Из неразборчивых слов его я каким-то неизъяснимым чутьем уловила настоящую цель его визита… причиной которого, как стало уже для меня проясняться, действительно была я…

Визит как бы был предпринят с целью подтверждения моих простодушных, но тем не менее жизненно необходимых представлений о мире… Поняла и то, что каким-то непостижимым образом, какими-то божественно-неисповедимыми путями повлияет он на отмеченные болью и потрясениями события в пределах этой страны и изменит, наконец-то, что-то, перевернув здесь все…

Именно в тот день, на этой исторической встрече, от близости Папы или перед величием самого слова “Литература”, свободно парящего под сводами помпезного дворца, я со скорбью ощутила и бессилие Литературы, способной отпустить из поля собственного притяжения своих же избранников… От этой новообретенной горькой истины почувствовала странную слабость, неумолимую обреченность на некую неизбежную, притягательную бездну…

…Говоря, Папа смотрел куда-то в неизвестность, как бы считывая оттуда необходимые слова… Далее, прервав короткое выступление, больше напоминающее литанию, выдержал короткую паузу и, восстановив прерывающееся дыхание, сказал:

- Не ешь при голодных… А если же приходится есть, то пригласи к столу их тоже…

Выговаривая последнюю фразу особенно старательно, как обессиленные высокой температурой люди, собравшись с силами, зовут кого-то на помощь, он выдохся, иссяк и, замолчав, как бы опять удалился в неизвестные пределы…

После слов Папы зал впал в молчаливую растерянность, в сценарной последовательности церемонии пошли непредвиденные перебои… сияющая торжеством багровая сцена на некоторое время замерла без движения… Неловкую паузу прервал детский хор, спешно вытолкнутый на подмостки...

* * *

…С завершением таинственного визита главы Ватикана, когда он был доставлен в аэропорт и оттуда местным самолетом отправлен к себе на родину, на территории страны начались странные климатические перепады...

…Утром, после возвращения старого понтифика в Ватикан, в горных районах пролились невиданные до сих пор ливни, гигантские селевые потоки накрыли бесчисленные населенные пункты…

…И в столице – молнии, начавшие грозно сверкать в небесах с приездом Папы, продолжали свою устрашающую феерию…

…Я же писала о Папе… Охраняя собранный материал, словно священную реликвию, все никак не могла закончить начатое. Я писала о начавшихся с приездом Папы таинственных чудесах природы, о том, что эти нескончаемые дожди, принесенные Папой, пытаются что-то смыть, переменить что-то… о том, что ночные громы и молнии, ошеломляя людей, производят в их сознании великие революционные преобразования… Рассказ-роман изливался диковинными дождями… Временами мне казалось, что это мои запечатленные в слове дожди не дают прекратиться настоящим дождям… Дело дошло до того, что я научилась управлять дождями с той же легкостью, с какой распоряжалась ими на бумаге. Иногда от всей души и безо всякой корысти я могла пожелать их прекращения, и они смиренно заканчивались, чтобы начать лить снова…

…Меня не удивляли ошибочные прогнозы местных гидрометеорологов, ежедневно обещающих скорое прекращение осадков, вызванных якобы какими-то циклонами. Знала, что эти пахнувшие свежескошенной травой дожди проливаются не из случайных облаков, пригнанных откуда-то из близлежащих земель.

…А в последнее время, то ли из-за печальной безлюдности промокших, скользких улиц, или же под влиянием постоянно насупленного, пасмурного, лишенного солнечного света неба, а может, после устрашающих ночных молний, сопровождаемым грохотом набата с Того света, в стране начало ощущаться небывалое состояние подавленности, в чем-то схожее с настроением сиротства…

Но вместо унесенных селевыми потоками неприглядных домишек на бросовых землях были выстроены неизвестно для чего какие-то белые здания… Деревья и кусты, вечно осыпанные бурой городской пылью, теперь походили на сочную зелень старого аквариума…

…А белые, гладкие плиты стен государственного учреждения по особым делам, систематически полируемые спецагрегатами, потеряли свой прежний вид из-за непрекращающихся обильных осадков… И само здание будто уменьшилось в размерах, несколько отступило назад… И тротуар перед ним словно сузился, свидетельствуя о том, что здесь уже давно не было прохожих. Здание словно бы и внутри опустело. Казалось, и свет не горел вечерами…

Я же, временами, под воздействием неведомой силы, возможно, влекомая неизвестными флюидами невидимых солнечных лучей или же под влиянием каких-то южных циклонов, с несвойственной мне трезвостью начинала сомневаться в себе и готова была признать все происходящее, говоря словами моего друга, плодом писательского воображения… ночами переживала бессилие перед его научными аргументами, когда он являлся в сны в разных обличиях, толково увязывая обилие дождей, без устали омывающих и очищающих страну, со сдвигами земной оси и местоположения планет во Вселенной, обосновывая сказанное происходящими во всех уголках Земного шара тотальными природными катаклизмами…

Подавленная его настойчивостью, во снах я часто сдавалась… но по утрам снова побеждала его…

…А иногда… замечала его с той же непонятной опаской на лице блуждающего в толпе городского люда… Видела мечущихся среди прохожих и других друзей по перу с каким-то новым, непостижимым тайным страданием на лице… И, задыхаясь, проваливаясь куда-то, в похожую на узкую отдушину щель, с безумной надеждой беспрестанно твердила им:

– Не бойтесь… Не бойтесь…

Перевод с азербайджанского В. Ибрагимоглы

© Афаг Масуд